Пластиковые мешки с крупами, мукой и сахаром — хорошо. Брикеты гематогена и синтетических витаминов, стиснутые резинками в плотные кирпичики, — нормально. Масло, чай, растворимый кофе, соль, шоколад из армейских пайков, спички, пачки свечей, яичный и молочный порошки — отлично! Армейская тушенка в плоских жестяных баночках — великолепно!.. Высокие зимние ботинки, явно не новые, но еще крепкие. Их он на стол класть не стал, кинул мне:
— Примеряй!
Я с примеркой решил погодить, потому что следом за ботинками папахен достал увесистый шуршащий бумажный сверток, от которого запахло так, что у меня рот молниеносно наполнился вязкой слюной. Чесночная колбаса! Рядом с колбасой на стол легли два блока сигарет и полдесятка аккуратных пачечек курительного табака. Ну и довершили натюрморт, естественно, большущие упаковки растворимой лапши и прочих пищевых концентратов китайского производства — куда ж без них.
— Ужинаем? — осведомился я, незаметно толкая локтем в живот Дегу, который за моей спиной, не в силах сдержать восторга предвкушения, взвизгивал и притоптывал ногами, как ретивый конь.
— Можно, — снисходительно согласился папахен. А этот Макс распахнул длинную полу своей рубахи и вытащил из кармана джинсов узкогорлую бутылку, надпись на этикетке которой гласила: «Коньяк дагестанский пятизвездочный».
— К столу, — пояснил он. — Завалялся в рюкзаке, а теперь вот и повод есть какой-никакой…
Папахен охнул. Макс протянул ему бутылку, и он принял ее в обе руки, осторожно, как младенца.
— Кизлярский… — любовно проговорил папахен, несильно встряхивая янтарное содержимое узкогорлого сосуда. — Еще со старых времен доживший, тот самый. Даже не верится… Раньше-то, в молодости, никому бы и в голову не пришло его за роскошь считать. Помнишь? — спросил он у Макса. — А теперь — поди ж ты…
— Факт, — ответил тот, откинув с лица волосы. — Это вам не какая-нибудь китайская отрава, это вещь! Интересно, сколько в нем на самом деле звездочек? Пара десятков точно набралось.
Потом мы с Дегой скоренько накрыли на стол (дело нехитрое, самым сложным было следить, чтобы Дега не слишком усердствовал, дегустируя то одно, то другое) и сели все вместе ужинать.
Первый голод утоляли молча. Застольная беседа мало-помалу завязалась, когда в желудках обозначилась приятная тяжесть и очередной кусок уже не заглатывался, минуя процедуру разжевывания, а неторопливо смаковался. Выяснилось, что этот Макс не местный, не наш, заволжский (кто бы сомневался), а прибыл к нам в город, чтобы разыскать какого-то своего приятеля. Адреса приятеля Макс не знал, но, что характерно, никакого беспокойства по этому поводу не выказывал и, кажется, вовсе его не испытывал.
— Как хоть его зовут? — поинтересовался Дега, поднимаясь и вытирая сальные руки о штаны.
— Агалай.
— Как?! Ну и имечко! Или это погоняло?
— Это имя.
— Не слышал, — сказал я. — Если б слышал, точно бы запомнил. Наверное, не из Гагаринки этот ваш Агалай. Из Нефтяников или из Приречья. Или из Центра.
— Да нет, — качнул головой Макс и вдруг, прищурившись, странно повел рукой перед собой, точно нащупывая что-то в воздухе. — Здесь он. Рядышком. Ясно чувствуется…
Я с удивлением глянул на папахена. Тот усмехнулся мне, словно говоря: мол, погоди, то ли еще будет…
— Как это? — осторожно спросил я. — Чувствуется-то?..
Патлатый Макс не стал отвечать. Вместо этого он одной рукой остановил вернувшегося из туалета Дегу, а второй ловко вытащил из его кармана небольшую связку тускло поблескивавших разнокалиберных колечек, серебряных, судя по виду…
— Это мое! — поспешно заявил Дега.
Макс подкинул на ладони тонко звякнувшую связку и отдал ее Деге.
— Верни, откуда брал, — проговорил он, и я внезапно заметил, что взгляд его сузился, заострился, на мгновение став пугающе хищным, как джага. — А еще раз подобное выкинешь — руки отсушу.
— Лучше я, — присовокупил враз отяжелевшим голосом папахен. — По-простому дам в дыню, забудет, как воровать у своих!
Дега, не препираясь больше, юркнул вон из кухни. «Это же он в рюкзак к Максу залез! — наконец сообразил я. — А тот как заметил? Услышал, что ли? Ну и слух у него… И что это еще такое — руки отсушить?»
— У него болезнь просто, — вступился я за кореша. — Клептомания называется. Не может себя сдержать. У нас в Гагаринке все это знают.
— Полечил бы я его… — пробурчал папахен. — Его как доброго за стол с собой посадили, а он…
— Ладно! — примирительно сказал Макс. — Клептомания — оправдание допустимое, факт.
Он выпрямился на табуретке, ловким привычным движением заправил волосы за уши, чтобы не падали на лицо, и вдруг повернулся ко мне:
— Дай-ка руки.
— Чего? — Я недоуменно оглянулся на папахена. Папахен успокаивающе кивнул:
— Не бойся…
— Кто боится?! Не боюсь я. Просто…
— Ну так и делай, что он говорит. С тебя не убудет.
— Дай руки, — повторил Макс. — И в глаза мне смотри.
Сам не знаю, почему я подчинился. Этот Макс — человек с виду нормальный, да и папахен мне худого никогда не пожелает, но все-таки… С мужиком за руки держаться!..
