Я смотрел, как Дега торговался, сунув голову в окошко павильончика, как притоптывал ногами в азарте, как несколько раз порывался уйти с оскорбленным видом — и все равно возвращался и, по плечи влезши в окошко, опять начинал приплясывать. А сверху грело солнце, а изнутри грело предвкушение выпивки. И меня вдруг от макушки до пяток прошибла простая и ясная мысль, что я живой. Губана, Чипы с его ватагой, Лешего — их уже никого нет, а я живой. И мир вокруг меня огромен, и столько всего еще впереди…
На соседнюю скамейку присели две женщины годами, как мой папахен, наверно. Тащили через этот парк по увесистому баулу каждая и решили, видно, передохнуть. Отдышавшись немного, они тут же затеяли разговор.
— Слыхала? — осведомилась первая. — На хлебобулочном еще один цех запускают. Слава те, Господи, может, скоро образуется все, заживем, как раньше… Жалко, твой-то балбес пьющий, а то бы взяли его обратно — в тот цех. Он ведь у тебя на хлебобулочном работал, пропащий твой?
— А его и взяли, — чуть помедлив, ответила вторая. — Не за спасибо, само собой. Пришлось подсуетиться.
Первая довольно долго молчала, моргая редкими неподкрашенными ресницами, рассеянно теребя завязки своего баула. Потом робко проговорила:
— Да не так уж и сильно он у тебя пьет… А кто сейчас мимо рта-то проносит? Зато умный, работящий, детей любит. Прямо скажем: золото, а не мужик. Ты бы поговорила с ним, вдруг можно и моего как-нибудь устроить, а? Наскребли бы чего-ничего на благодарность, а?..
Дега бухнулся рядом со мной на скамейку.
— Гадство! — мрачно сказал он. — Перстенек-то у Чипы оказался — фуфло. Даже не золотой. Так, бирюлька. Вот сколько всего лишь выудил… — Он протянул мне полулитровую пластиковую бутылку без крышки, меньше чем наполовину заполненную желтоватой прозрачной жидкостью.
Я понюхал из горлышка:
— Гаоляновая…
— А то какая ж еще? Ну, за Губана нашего?
Отпив вонючей, обжигающей горло водки, я вернул бутылку Деге. Он глотнул, фыркнул.
Несколько минут мы не разговаривали. Женщины с соседней скамейки, подозрительно косясь на нас, подхватили свои баулы и ретировались. Затем Дега проговорил негромко, глядя прямо перед собой:
— А знаешь, что хорошо?
Не предполагая, что именно он имеет в виду, я неопределенно пожал плечами.
— Что Губан первый раз в жизни наелся, — договорил мой кореш.
Пару секунд я не мог сообразить, как отреагировать на это высказывание. А потом рассмеялся. Рассмеялся и Дега. Мы хохотали громко и долго, гораздо дольше и громче, чем следовало бы, толкали друг друга локтями и опять хохотали под неодобрительными и опасливыми взглядами прохожих. Незамысловатая эта шутка точно встала щитом, дополнительно укрепленным нашим смехом, между нами и тем кошмаром, который нам пришлось сегодня перенести.
Дега смолк внезапно, словно подавился. Я машинально глянул в том направлении, куда смотрел он, и тоже замолчал.
— Вот же черт!
С противоположной стороны аллеи появились из зарослей разноцветных кустов пятеро. Давешний дядька-здоровяк и четверо парней, тоже довольно внушительного телосложения. Дядька небрежно ткнул в нашу сторону пальцем, бросил на Дегу торжествующе-злобный взгляд и вразвалочку удалился к павильончику.
Мы вскочили одновременно. Моя джага как будто сама прыгнула в руку из-за голенища. И Дега тоже успел выхватить свою. Мы не сговаривались, но точно знали, что будем делать дальше; опыт жизни в Гагаринке, как-никак… Парк этот нам незнаком, если побежим, скорее всего, заплутаем. А парни — местные. Вон как идут… Не идут даже, а надвигаются: молча, неторопливо, словно давая нам время сообразить, что к чему, и рвануть, пока не поздно. Наверняка они на это и рассчитывают — погнать нас сквозь парковые заросли подальше с глаз свидетелей. Значит, остается только одно — попытаться отбиться прямо здесь и сейчас. Если первую атаку выдержим, второй может и не быть, место все же не подходящее для разборок, людное…
Я и не заметил, как рядом оказался Макс. Буркнув:
— Что так долго? Ищи вас тут… — он зыркнул исподлобья на парней.
И спустил с плеча свой рюкзак. Держа его за лямки, качнул в сторону этих четверых.
Парни остановились. Попятились. Они больше не смотрели на нас, как будто и вовсе забыли о нашем существовании. Они не могли отвести взгляд от покачивающегося взад-вперед рюкзака, и на мордах их, враз посеревших, явственно читались страх и омерзение.
— Эй, ты чего творишь? — воскликнул один из них. — Псину убери!
— Братва! — взвизгнул второй, внезапно подпрыгнув. — Гляди! Гляди! У нее зубы по всей глотке! И язык раздвоенный!..
— Считаю до трех, — предупредил их Макс. — Если не уберетесь, спущу с поводка. Раз…
Ему не пришлось продолжать счет. Парни как по команде развернулись, бросились прочь и ворвались в заросли, с треском ломая ветви.
Я спрятал джагу. Сердце все еще колотилось. Дега сглотнул и с восхищением уставился на Макса.
— А можете меня такой штуке научить? — спросил он.
Макс на этот глупый вопрос даже отвечать не стал.
— Пойдемте пройдемся, — сказал он. — Разговор есть к вам. Серьезный разговор.
