А потом тонули друг в друге, не выходя на сушу.
Ты любила. Я не забуду бёдер душистых выгиб, Грудь твою и животик мягкий. Ты вся прекрасна.
— Не хочу показаться пошлым, но яб вас выеб.
— Не хочу показаться дурой, но я согласна.
Мне грустно. Я влюблён. Не строится сонет. Кровоточит душа. Снедают ум сомненья. Прохожий, подойди и сделай мне минет! Развей тоску мою на краткое мгновенье!
Я сегодня не пойду никуда.
Да и завтра никуда не пойду.
А послезавтра я пойду в никуда, Потому что там мне нравится. Потому что я плохой дурачок, Буратинка недоделанный.
Жизнь такая — мне ненужная, Беготня одна мышиная!
Как по кругу мыши бегают,
Одна белая, другая чорная,
Друг за дружкой ударяются в бег Да за хвостики кусаются.
Одну мышь Перепетуей зовут,
А другую Фридой Марковной.
И когда Перепетуя бежит, Происходит всё неправильно,
А уж коли Фрида Марковна,
Так и вовсе жить не хочется.
Так с чего теперь-то жить-поживать, Маету одну пустую гонять?
Ведь настали дни последние,
Дни последние, предсказанные,
Да никак они не кончатся.
Вроде вот уже, приехали,
Все века уж расточили свой круг,
Да и Время прекратилося:
Хронос, дядька бородатливый,
Уж не лупит кобылёнку кнутьём,
Коростливые поводья сложил Да потопал почаёвничать.
Лишь по кругу мыши бегают.
И поёт мыша мне белая,
Подголосит ей и чорная:
— Что ж ты, паря, закручинился?
— Обхипхопал ты хипхопку свою!
— Твой батяня парнерубку достал,
— Да срубил на диво парубка,
— Краснощёкого да ладного,
— Нежной попкой шоколадного, да.
— На него он не надышится,
— Он его Эоном Новым нарек,
— И купил ему все радости,
— Красну шапку да рубашечку,
— Да гороху, да бобов.
— Ты ж не смог Отца нарадовать.
— И тебя он выгнал вон, шельмеца,
— Во тьму внешнюю, потешную, блядь!
— Так-то, ражий будлыган-будинец,
— Шиллер-мыллер цельноструганный,
— Растаможенный себе на беду:
— Никуда теперь не денешься!
Я ж, беспочвенно подставив заре Полированное ветром ебло,
Ухожу путём непуганным.
Единственная значимая правка — в предпоследней строке: было «маринованное ветром», стало «полированное ветром». Это вообще характерно для поздних правок Пьеро: замена сложного, неочевидного эпитета или метафоры более простой и доступной для восприятия неподготовленного читателя.
Ты не прыгай, не маши, не визжи —
Полижи меня да в рот положи:
И обрадую тебя, и смущу —
Липкой сладостью тебя угощу,
Поделюсь своей судьбой — ах, судьбой! —
Угощу тебя собой — ах, собой!
И расклеюсь, доживусь домоту —
У тебя я весь растаю во рту.
Пусть же снятся мне в пустом забытьи Сладострадостные губки твои.
Стихотворение сочинено 4 декабря 312 года, непосредственно после видения, в котором Пьеро явился Неуловимый Джо. Первое чтение — с крыши павильона (см. Полное и окончательное безобразие, материалы). Судя по всему, записано достаточно поздно. Текст без помарок (имеется одно незначительное исправление: «ах» вместо «блядь»).
Помимо банальной фрейдистской интерпретации, стоит обратить внимание на систему образов.
Поэт полемизирует с евангельской системой метафор, в которой избранничество маркировано образом соли. Иисус говорит ученикам — «вы соль земли» (Матф. V 13), в дальнейшем образ «соли» сопровождает христианский и постхристианский дискурс на всём протяжении его истории — вплоть до устойчивой синтагмы «горькая правда» и псевдонима писателя Пешкова («Максим Горький»).
Пьеро противопоставляет этой традиции образ «сладости», которую отождествляет с собой, своим телом.
Не менее важен и тактильно-глифический образ «липкости», «клея»: если Христос понимает свою миссию как разделение, принесение «меча раздлеляющего» (Матф. X 34–35) — образ, близкий всем пророкам всех времён — то Пьеро маркирует себя как липкое, склеивающее начало. В том числе — склеивающее губы, говорящий человеческий рот.
Разрушение своего тела он характеризует глаголом «расклеиться». Собственно, и образ «судьбы», которой он хочет поделиться, восходит к тому же образу сладкого клея.
Интересно отметить тонкую, пунктирную связь с предыдущим стихотворением: очевидно, сладкий сок, слизываемый героем притчи — это и есть та субстанция, которую Пьеро отождествляет с судьбой живущего.
С другой стороны, акцентуализирован христианский по духу образ бедности, скудости. «Дожиться домоту» — старинное выражение, обозначающее крайнюю скудость, отсутствие ресурсов: «Дожили(сь) домоту — ни сахару, ни табаку». Здесь опять же важен образ «сахара»: герой дарит свою сладость Другому, ничего не оставляя себе («весь растаю во рту»). Точно так же, синтетическое слово «сладострадостные» («сладострастие» и «страдание») взывает к христианской системе, где страсти (мучения) святых мучеников желанны им — не в мазохистском значении этого слова, а как знаки внимания свыше.
О, тишина и двести граммов водки! Или пятьсот — и суматошный крик!
По хуям, по хуям, по хуяшкам, по хуюгам, хуинам лесным
ковылём
ковылял
ковыляшка,
и спохуйнички хрялися с ним!
По хуям, по хуям, по хуяшкам,
где берложатся
злые
хуйки,
