— Я ее на немецком читал. О наших ровесниках она, о семнадцатилетних немцах, которые в первую мировую воевали. Тоже школьники. Загнали их в окопы за "великую Германию" воевать. Кто уцелел на передовой, все равно погиб духовно. Все равно — жертва войны. А вот нам тоже по семнадцать... Ну, не нам, про нас что говорить, — вздохнул Толик, — а тем, кто на передовой. Я о них говорю. Вот Макуха удивлялся: "Что за поколение?" Помните? А чему удивляться? Просто мы все знаем! За что воюем — знаем! Что после войны лишними не будем — знаем! А те ничего не знали. "Потерянное поколение". А мы? Да ни черта подобного! Да после войны я еще охотнее учиться буду, крепче на земле стоять буду! Ремарк толкует, что каждый день может стать последним, а значит, живи им, утешайся малым. А я не хочу так, я хочу жить взахлеб, "как чашу, мир опрокидывая"! Мне мало сегодняшнего дня. Я хочу жить теми днями, что будут после победы. И если хочешь знать, Женька, то именно мы будем главными в послевоенной жизни. Мы, идейные! А ты?
Женька, изумленный такой длинной и необычной речью Толика, с интересом глядел на него.
— Ну, а твоя идея какая? — наседал на него Толик.
Женька взял бравурный аккорд на гитаре.
Женька прихлопнул струны.
— Ты интересный чудак. Но дело, видишь ли, не в том... Ты зря меня агитируешь, не отбивай хлеб у Свиридова. Я тоже за коммунизм, я ведь не фашист. Чего ты на меня взъелся? Только я тебе скажу: коммунизм — это завтра. А завтра ты можешь загнуться под водой, и все твои идеи не помогут. И потом, одними идеями сыт не будешь, что-то другое кусать надо. И сегодня, а не завтра. Ты вот про Ремарка толкуешь, не читал, а по-моему, он прав. Чего там зариться на журавля в небе, лучше уж синица пусть будет в руках. Ордынцев вон тоже идейный был, про завтрашний день говорил, и комсоргом отряда был до Ласточкина, а что сделал? Жизнь-то с воробьиный шаг оказалась.
— Ну и что? Жизнь коротка? А жизнь определяется не длиной, а содержанием. Это еще римский философ Сенека сказал.
— Эка, хватил! — присвистнул Женька. — "Римский философ"!
— Не свисти! — сдвинул брови Толик. — На черта мне твоя длинная жизнь, если она, как у ворона: падалью питаться! А скептицизм твой от пустоты сердца идет.
— А-а! — плюнул Женька. — Ей-богу, спятил! Ну вас к черту с вашими докладами! Хоть бы о бабах говорили, а то в политику вдарились, будто помполиты вы, а не водолазы.
Чертыхаясь, Женька ушел на соседний катер, к Демыкину.
— Может, я действительно красивых слов наговорил, — остывая, конфузливо похлопал глазами Толик. — Я всегда так. В школе дадут доклад делать, а я как повезу, как повезу! И Женьке ничего не доказал. Тут тоже надо уметь. А ему о бабах надо!
О "бабах" ребята действительно не говорили. Да и что могли говорить? Не было у них этих "баб". А о любви как-то неудобно было говорить. У Толика, например, ее и не было. Его любовь — книги. У Степана она была всего одну ночь перед уходом на службу. Просидел он до зорьки на крылечке сельсовета со своей любовью, да так и не признался ей.
У самого Федора тоже не было ничего серьезного, если не считать первые полудетские увлечения, когда какая-нибудь девчонка с торчащими косичками вдруг становилась владычицей мальчишеских дум и в присутствии которой он был неестественно возбужден и дурашливо-шумен или становился застенчив и тих.
Настоящую любовь пережил только Василь Жигун. Была у него невеста Галя. Ходили они в сумерки на плотину Днепрогэса и, облокотясь на чугунный парапет, смотрели, как опускается вечер на родное Запорожье, как таяли очертания знаменитой Хортицы — родины буйной Сечи.
В один из таких вечеров первой сказала Галя, что любит Василя. Это было в субботу, двадцать первого июня.
А на рассвете угодила бомба в маленькую хатку на берегу Днепра и разнесла ее в клочья. Отец Василя, мать, сестренка остались под грудой обломков. В тот же день простился Василь и с Галей. Уже на Севере узнал, что угнали Галю в неволю, в Германию.
С тех пор Жигун каждый месяц регулярно подавал командиру отряда рапорт об отправке на фронт. Каждый раз отказывали.
Вот о чем вспомнил Федор, когда Бабкин, хлопнув дверью, выскочил из кубрика.
Мотор смолк, будто захлебнулся. Степан выглянул в иллюминатор.
— Пришли. Сейчас к "Таймыру" пришвартуемся. Вылазь на палубу!
Над местом гибели корабля болтался красный буй.
Пронзительно и тревожно кричали чайки.
Крупная зыбь качала катер. О борт билась пологая волна и длинными брызгами обдавала лицо.
С "Таймыра" по штормтрапу проворно спустился лейтенант Свиридов.
— Кто идет в воду?
— Матрос Черданцев, товарищ лейтенант, — доложил Степан.
— Добро. — Лейтенант повернулся к Федору. — Ваша задача — осмотреть корабль внутри. Снаружи его осмотрят водолазы с "Таймыра". Обратите особое внимание на кингстоны: закрыты они или нет.
— Сами себя топили? — спросил Федор.
