Пров шел по улице незнакомого города и его не покидало ощущение, что все вокруг не так, как должно быть. И дело было не в непривычном виде зданий, не в тротуаре, то асфальтированном, то каменном, не в одежде людей, всех этих фраках, пиджаках, хитонах на мужчинах, легких стол или узких брюк на женщинах, не в огненных рекламах, не в воздухе, то чистом и свежем, то пахнущем гарью, не в деревьях, еще зеленых, не в цветах и яркой траве. Нет, дело было в чем-то другом... Это был не тот город, что вчера, хотя и стеклянная башня и крест с вакансией стояли на том же самом месте.
Хорошо бы встретить того самого "менестреля" и потрясти его за грудки. Но Пров каким-то образом чувствовал, что такая встреча больше невозможна. В его подсознании уже складывалась, пусть пока еще и размытая, картина происходящего, но в сознание прорывались лишь разрозненные, никак не связанные друг с другом бредовые куски.
Город, похоже, в каком-то смысле был завершен. Пров не встретил ни одной незаконченной стройки, ни каких-либо ремонтных работ, кроме... кроме одного здания. Стоящее на некотором искусственном возвышении, оно являло собой лишь контуры первого этажа. Огромные пустые окна, еще не перекрытые сверху балками, бетонные стены, строительный мусор, редкие рабочие, примитивные механизмы... Но все же это было неким отличием от всего остального города.
Пров медленно обошел строящееся здание. Что-то здесь есть, было или будет. Что-то важное, отличное от всего другого. Но что именно, Пров понять не мог. Он отошел в сторону, сел на облупившуюся скамейку. Было тепло и не очень шумно. Все придет, все придет, — нашептывал ветерок. Все пройдет, все пройдет, — думал Пров. Он, кажется, задремал. Или снова явь оборачивалась бредом? Рядом с ним на скамейку опустился крепкий старик в чистом хитоне и новых, еще не разношенных сандалиях. Группа сопровождающих его учеников, а может быть, и охрана, расположились вокруг. Некоторые растянулись на траве, другие прохаживались, третьи стояли в благоговейном трепете. Но никто из них больше не опустился на скамью.
— Возможно, ты скажешь, — начал старик, — что это не согласуется с нашим государственным устройством, потому что у нас человек не может быть ни двойственным, ни множественным, раз каждый делает что-то одно.
— Что: это? — спросил Пров, не удивляясь.
— Клянусь собакой! — воскликнул старик, — мы и сами не заметили, каким чистым снова сделали государство, которое мы недавно называли изнеженным. Так вот... Неужели только за поэтами надо смотреть и обязывать их либо воплощать в своих творениях нравственные образы, либо уж совсем отказаться у нас от творчества? Разве не надо смотреть и за остальными мастерами и препятствовать им воплощать в образах живых существ, в постройках или в любой своей работе что-то безнравственное, разнузданное, низкое и безобразное? Кто не в состоянии выполнить это требование, того нам нельзя допустить к мастерству, иначе наши стражи, воспитываясь на изображении порока, словно на дурном пастбище, много такого соберут и поглотят — день за днем, по мелочам, но в многочисленных образцах, и из этого незаметно для них самих составится в их душе некое единое великое зло. Нет, надо выискивать таких мастеров, которые по своей одаренности способны проследить природу красоты и благообразия, чтобы нашим юношам подобно жителям здоровой местности все шло на пользу, с какой бы стороны ни представлялось их зрению и слуху что-либо из прекрасных произведений: это словно дуновение из благотворных краев, несущее с собой здоровье и уже с малых лет незаметно делающее юношей близкими прекрасному слову и ведущее к дружбе и согласию с ним.
— Насколько же лучше было бы так воспитывать! — воскликнул Пров. — Но кто ты?
Окружающие недовольно зашумели, а один так даже выкрикнул: "Блягер!"
— Я — основатель "Государства" — с достоинством ответил старик. — Если человек допускает, чтобы мусическое искусство завораживало его звуками флейт, гитар, органов и через уши, словно через воронку, вливало в его душу те сладостные, нежные и печальные лады, о которых мы на своих заседаниях столько говорили; если он проводит всю жизнь, то жалобно стеная, то радуясь под воздействием песнопений, тогда, если был в нем яростный дух, он на первых порах смягчится наподобие того, как становится ковким железо, и ранее бесполезный, крутой его нрав может пойти ему ныне на пользу. Но если, не делая передышки, он непрестанно поддается такому очарованию, то он как бы расплавляется, ослабляет свой дух, пока не ослабит его совсем, словно вырезав прочь из души сухожилия, и станет он тогда "копьеносцем некрепким". В песнях не должно быть причитаний и жалоб.
— Да, не должно, — согласился Пров.
— А какие лады свойственны причитаниям? Скажи мне — ты же сведущ в музыке.
— Смешанный лидийский, строгий лидийский и некоторые другие в том же роде.
— Значит, их надо изъять, — сказал основатель "Государства", — они не годятся даже для женщин, раз те должны быть добропорядочными, не то что для мужчин.
— Конечно.