— Обучение и воспитание. Если путем хорошего обучения стражи станут умеренными людьми, они и сами без труда разберутся в этом. Да и в самом деле, стоит только дать первый толчок государственному устройству, и оно двинется вперед само, набирая силы, словно колесо. За этим законом и за остальными предшествовавшими следует, я думаю, вот какой...
— Какой?
— Все жены стражей должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует. И дети тоже должны быть общими, и пусть родители не знают своих детей, а дети — родителей. Лучшие мужчины должны большей частью соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с худшими; и потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших — нет, раз наше стадо должно быть отборным. Но что это так делается, никто не должен знать, кроме самих правителей, чтобы не вносить ни малейшего разлада в отряды стражей. Все рождающееся потомство сразу же поступает в распоряжение особо для этого поставленных должностных лиц, все равно мужчин или женщин или тех и других, — ведь занятие должностей одинаково и для женщин, и для мужчин.
— Но как же они станут распознавать, кто кому приходится отцом, дочерью или родственником?
— Никак. Из числа же братьев и сестер, что будут знать только правители, закон разрешает сожительствовать тем, кому это выпадает при жеребьевке и будет дополнительно утверждено правителями-философами.
— Действительно, счастье, — сказал Пров.
— Так вот, чтобы они не разнесли государство в клочья, что обычно бывает, когда люди считают своим не одно и то же, но каждый — другое: один тащит в свой дом все, что только может приобрести, не считаясь с остальными, а другой делает то же, но тащит уже в свой дом; жена и дети у каждого свои, а раз так, это вызывает и свои, особые для каждого радости и печали. Напротив, при едином у всех взгляде насчет того, что считать своим, все они ставят перед собой одну и ту же цель и, насколько это возможно, испытывают одинаковые состояния, радостные или печальные.
— Это великолепно, Платон, — сказал Пров.
— Так что же? Тяжбы и взаимные обвинения разве не исчезнут у них, попросту говоря, потому, что у них не будет никакой собственности, кроме своего тела? Все остальное у них общее. Поэтому они не будут склонны к распрям, которые так часто возникают у людей из-за имущества или по поводу детей и родственников.
— Ясно.
— Мне как-то неловко даже и упоминать о разных мелких неприятностях, от которых они избавятся, например от угодничества бедняков перед богатыми, о трудностях и тяготах воспитания детей, об изыскании денежных средств, необходимых для содержания семьи, когда людям приходится то брать в долг, то отказывать другим, то, раздобыв любым способом денег, хранить их у жены или домочадцев, поручая им вести хозяйственные дела; словом, друг мой, тут не оберешься хлопот, это ясно, но не стоит говорить о таких низменных вещах.
— Да, это ясно и слепому, — согласился Пров.
— Избавившись от всего этого, наши стражи будут жить блаженной жизнью — более блаженной, чем победители на олимпийских играх.
— Это-то уж несомненно! — воскликнул Пров. — А правители-философы?
— А правители-философы начертят процветающее государство по божественному образцу. Сначала, взяв, словно доску, государство и нравы людей, они очистили бы их, что совсем нелегко. Но, как ты понимаешь, они с самого начала отличались бы от других тем, что не пожелали бы трогать ни частных лиц, ни государство и не стали бы вводить в государстве законы, пока не получили бы его чистым или сами не сделали его таковым. И я думаю, кое-что они будут стирать, кое-что рисовать снова, пока не сделают человеческие нравы, насколько это осуществимо, угодными Богу.
— Это была бы прекраснейшая картина, — согласился Пров.
— А тех, кто сомкнутым строем пойдет против нас, разве мы не убедим их, что именно таков начертатель государственных устройств, которого мы им раньше хвалили, а они негодовали, что мы вверили ему государство? Если бы они послушались нас сейчас, неужели они не смягчились бы?
— Значит, есть и такие несмышленыши?
— Есть. Их все еще приводят в ярость наши слова, что ни для государства, ни для граждан не будет конца несчастьям, пока владыкой государства не станет племя философов или пока не осуществится на деле тот государственный строй, который мы словесно обрисовали.
— Быть может, это их злит, хотя теперь уже меньше.
— Если ты не против, давай скажем, что они не только меньше злятся, но совсем уже стали кроткими и дали себя убедить, пусть только из стыдливости.
— Сущая правда. Мы это видели.
— Осмелюсь сказать, что и в качестве самых тщательных стражей следует ставить философов. А еще лучше сказать: наш страж — он и воин, и философ.
— Понимаю, Платон, — сказал Пров. — Ну а те, которые все же вынуждены пахать и обжигать горшки?