А встретить Прова мне было крайне необходимо. Может быть, еще никогда в жизни я не хотел так сильно оказаться рядом с ним. Вынести этот бредовый мир в одиночку я не мог. Можно было сесть в седло и окольными путями, объезжая митингующих, прорваться в Смолокуровку. Ее блаженная тишина сулила душевное отдохновение. Но сначала все же следовало зайти в Академию, как мы с Провом и договаривались. Вдруг, он там...
В толпе митингующих на меня обращали внимание только тогда, когда я начинал спешить и продираться через нее слишком бесцеремонно. Митингующие были поглощены речью оратора. Я не очень-то и понял, о чем он вещал, не настроился, наверное. Что-то о всеобщем, равном и тайном счастье, о равноправии перед бесправием, о каком-то пресветлом будущем, которое вот-вот должно было стать настоящим. О малой малости, каких-то там разнесчастных десятках (всего-то!) миллионов, которых нужно было принести кому-то в жертву, о... Толпа стала пореже, а к Академии я подходил уже по совершенно пустой улице. В здании светилось лишь несколько окон. В комнате отдыха Платона Прова, конечно, не оказалось.
Сам Платон ходил из угла в угол с каким-то свитком в руках. За ним, умоляюще простирая руки к старику, следовал молодой еще человек.
— Вот, — сказал Платон, едва я вошел. — Великий оратор Исократ покончил с собой! Любимый ученик Дион убит! Демосфен тоже покончил с собой. Аристотель бежал! Солженицын выдворен! Надо, чтобы кто-то подписал это вот мое волеизъявление.
Платон протянул мне свиток и я прочитал:
"Прошу добровольно уйти меня из жизни, находясь в добром здравии и твердой памяти"
— Никто не подписывает. Спевсипп, племянник, и тот отказывается. Но ты-то чужеземец! Какая может быть причина у тебя не подписать этот документ?
— Справка нужна, — сказал я.
— Какая еще справка?
— Что ты, Платон, находишься в крепкой памяти. А выдать такую здесь уже никто не сможет.
Тяжело было оставлять его в тягостных стенаниях по поводу никак не приходящей к нему добровольной смерти, но я чувствовал, что еще немного, и я сам, без всякого заявления, кончусь здесь, что все-таки казалось мне слишком преждевременным.
Мне снова пришлось пробираться через толпу. которая теперь клеймила кого-то, проклинала, требовала всеобщей и явной смерти, угрожала и... Далее я не расслышал. Только бы мотоцикл оказался в своем уме. Большего мне сейчас не надо было. Когда я садился на него, мне показалось, что он спросил: "Куда?"
— В Смолокуровку, — сказал я и вырулил со стоянки.
Я выехал с противоположной от митинга стороны площади. И сейчас главным было не натолкнуться на патруль стражей, от которых я не ждал ничего хорошего. И тут же чуть не натолкнулся на один из них. Примерное направление своей поездки я знал, но запутаться в лабиринте улиц, улочек и переулков ничего не стоило, особенно если объезжать стороной патрули. И тут в моей голове появилась карта города, даже не карта, я, как бы, видел его с высоты птичьего полета, а особенно четко и ярко были выделены места скопления "голубомундирников" Я знал и место своего нахождения в городе. Не снижая скорости, обходил я опасные кварталы, траектория моего движения была причудливой, но я все же благополучно вырвался из города.
По знакомой уже дороге мчался я в Смолокуровку, зная, что если даже и не встречу там Прова, то, во всяком случае, найду там приют, понимание и сочувствие. Посреди дороги в свете фары показалось какое-то чудовище, замахало руками, приказывая остановиться. Я поддал газу, намереваясь проскочить мимо него на большой скорости (встреч и приключений мне уже хватало!). но тут же резко и затормозил. Передо мной, устало улыбаясь, в каких-то невообразимых лохмотьях, но живой и здоровый, стоял Пров. На шее у него болтались лапти. Мотор зачихал и смолк.
— Здравствуй, Мар! Нисколько не сомневался, что подбросишь меня до города.
— Что с тобой, Пров?
— Да сейчас и расскажу. Согреться бы только немножко...
— Садись, домчим до Смолокуровки в один миг.
— Нет, в Смолокуровку нам сегодня нельзя.
— Да что случилось? — не на шутку встревожился я.
— Все расскажу. У тебя, похоже, тоже куча новостей?
— Да уж есть кое-что...
— Давай, Мар, куда-нибудь в сторонку. Костерок разведем. Погреемся, да поговорим.
Я развернул мотоцикл. Пров упал на заднее сидение. На малой скорости, вглядываясь в обочины, проехали мы метров четыреста. Едва заметная тропинка уходила в лес. Еще метров пятьсот мы катили по ней, пока Пров не коснулся моего плеча, как бы говоря: "Остановись".
Я отдал Прову свою кожаную куртку. Он не возражал, видимо, здорово продрог. Ходить по сухой хвое босиком, по-моему, было не очень приятно.
— Жди, — сказал я ему и пошел собирать сушняк, которого здесь оказалось предостаточно.