Людо-человекам что-то было нужно и от Гераклита... Да не что-то, а наилучшее государственное устройство! Ну, этого-то сколько угодно! Каллипига вот и меня подгоняет с написанием "Государства", хотя оно всегда было написанным. Да и Платон слово в слово пишет то же самое, что и я, в своей "Истории государства Российского". Если им надо — пожалуйста. Такое устройство есть. Самое лучшее, единственно возможное, делающее всех счастливыми. Это — государственное устройство виртуального мира. Здесь "нет проблем", как говорят андалузские китайцы.
Отвлек меня вздорный Гераклит. Не это ведь я хотел выяснить. Я снова сел на чью-то припорошенную снежком судьбу и начал размышлять над тем, зачем меня вселили в этот дом и будут ли выселять?
Конечно, я не мог начать размышлять, ведь я размышлял сразу обо всем. Но я постарался как бы притушить малозначительные мысли, например, о строении Вселенной или о возможности создания "невечного двигателя"
Барьер, несомненно, был. Вот я существую вечно в один миг, являясь всем-всем-всем. И никаких забот. Затем мне ставят на затылок штамп о вселении в дом и постепенно у меня появляются заботы: принести воды, найти общую формулу для умножения два на два, узнать, не сидит ли Каллипига еще у кого-нибудь на коленях... Ах, Каллипига, совершенное совершенство сверхсовершенств!
И что же? Я стал от этого менее одним сущим? Да нет. Я все-таки проверил, не изменилось ли что в одном сущем? Развернулся во Вселенную, вспыхнул Сверхновой, схлопнулся в "черную дыру", пронесся метеором, излился светом, одряхлел белым карликом, подоил Млечный путь, составил подробную карту самого себя, уничтожил ее за ненадобностью, разросся до размеров атома водорода. Все в порядке.
Тогда я стал Ивановым, толкающимся в очереди, чтобы занять очередь за очередью в очередь всех очередей; уронил себя в Ильина, построяющего построение постройки непострояемого; выгнулся дугой прямой линии; стал жизненной смертью и смертной жизнью; повернулся лицом к самому себе; начал безумствовать, чтобы войти в разум, и умирать, чтобы жить; создал из себя зложелательную благожелательность; возвел нуль в n-ную степень и извлек из него корень зла; помыслил свою мысль; убедился в существовании несуществующего; отделил право-левое от сине-желтого; пришил пуговицу к пальто; сказал абсолютную речь на абсолютном же симпозиуме относительно относительности всего абсолютного; взял вес, высоту, палку вареной колбасы, ответственность, власть; поменял местами Тихий и Буйный океаны; создал Фундаменталу десять тысяч квадратных метров площадей, правда, с земляными полами; высморкался, наконец!
Да все я мог! Ничего от меня не убыло. Одно сущее не может убыть, уменьшиться, претерпеть ущерб.
Стать людо-человеком? А вот этого я не мог. Не хотел просто. Сделаться вот этим домом с улучшенной планировкой? У меня не получилось. Стать Космоцентром людо-человеков? Снова не вышло.
Это все уже было ставшим. Ставшее ограничивало возможности.
"А не потереть ли спинку Каллипиге?" — подумал я.
Катись оно все к чертовой матери!.
... огромная прохладная тень крутояра пала на неподвижный облас.
Пров причалил лодку и наконец-то выбрался на твердь, ступая босыми ногами по холодной глине. Пришло в голову, что крутых берегов на местных озерах не бывает, и, возможно, здесь протока Тыма, пересыхающая летом. Если догадка подтвердится, он выиграет километров десять-пятнадцать, что будет очень кстати. Пров быстро поднялся по зеленому уже склону и огляделся. Место казалось мрачноватым из-за стоявших за спиной, сплотившихся в один монолитно-грозный ряд темных пихт. Суживающиеся кверху до острия ножа, они и сами походили на гигантские, почерневшие от времени зазубренные ножи, сурово глядя на него из глубины своих тысячи лет. Не сразу заметил он притулившуюся к ближайшему огромному стволу пихты охотничью избушку, а когда его взгляд остановился на ней, то и вовсе обрадовался: что-что, а доску здесь он обязательно найдет. Да и обогреться, и заночевать в тепле.
Избушка, видать, недавно кем-то посещалась. Дверь открылась легко, и внутри на деревянном колченогом столе обнаружились остатки еды и заправленная керосиновая лампа, которую Пров не замедлил зажечь. Да, явно кто-то был здесь недавно: у печурки лежали заготовленные дрова и топорик, в углу под низким потолком висела сетка, в ней оказалась добрая краюха незасохшего хлеба и кусок сала, приятным запахом защекотавший в носу. Возможно, охотник пошел проверить капканы и скоро вернется. Насчет употребления хлеба и сала Пров не сомневался: закон тайги — выручать друг друга бескорыстно. И, пока разгоралась печурка, он перекусил и развесил штаны на просушку. За крохотным оконцем совсем стемнело. День завершался для Прова вполне удачно, утром он без хлопот вырубит весло и решит вопрос с протокой, а сейчас спать, спать...
Жаль было пропойцу Ольджигина, дней за пять до этого сказавшего Прову: "Утону, однако", и так резко и бесповоротно выполнившего свое обещание.