Ананию Филипп передал лишь содержимое большого конверта. Вскоре после этого оба они были вызваны к Пастырю общины.
– Я ознакомился со всем этим, – сказал Елиц, перекладывая бумаги на столе. – Но что же само письмо, где оно?
– Этого мы не знаем, – развёл руками куратор.
– Жаль! А как вы добыли эти документы?
– Удалось подкупить кое-кого из Ордена.
– Молодцы, – на лице Пастыря промелькнула едва различимая усмешка. – Ну, а как твой, – обратился он к Филиппу, – Марк? Сгинул?
– Он умер.
– Вот как! Это точно?
– Абсолютно, Пастырь, – заверил Филипп.
– Тогда что же мы предпримем? А? – Елиц выпрямил спину, сложил руки на груди.
– Я полагаю, – начал Филипп, не обращая внимания на предостерегающий жест начальника, – что теперь есть смысл обнародовать то, что не вызывает сомнения…
– А вот и нет, – возразил Елиц. – Этого-то делать ни в коем случае нельзя. Единственно разве что в случае, когда толпа узнает о письме Фотия. Его вы давайте ищите. Слышишь, Ананий? Ищите!
Он тяжело опустил на стол ладони с растопыренными пальцами, давая понять, что считает разговор исчерпанным.
В коридоре Филипп ожидал нотаций, но Ананий лишь выразительно посмотрел на него и, покрутив пальцем вокруг виска, повернулся и направился к лифту.
В декабре Филипп Розенберг был в командировке в Афинах. Уже перед отъездом, когда всё необходимое было выполнено, он позвонил с телефона-автомата знакомому ещё по университету журналисту из популярного политического издания.
– У меня тут есть для тебя ужасно занимательная бумажонка, – сказал Филипп после обычных приветствий. – Встречаемся через час. Где и в прошлый мой приезд. Валяй, жду.
Матвей Колпин слёг сразу после Успения. В одночасье разбитый жестоким параличом, не поднимался больше с продавленной железной кровати. Несколько раз на дню доносился до него монотонный голос молящейся за стеной жены.
Похаживать в церковь она повадилась лет пятнадцать назад. Сначала тайком, позже в открытую. В конце концов, после большой ругани, повесила в переднем углу залы ветхие, едва ли не прабабки своей, образа. Уверовала. Да с такой-то родней и уверуешь – все богомолки сухощавые. Зачастили, и здоровья у него нету – разогнать.
Противно было Матвею жалостливое их сочувствие. Понимал: загодя оплакивают его. Злился, хотя чувствовал, что не до хорошего теперь.
Изредка заглядывал кто-нибудь из мужиков. То Федотыч, сосед, притащится, потреплет языком, то Колобов Иван, свояк. Этот-то больше ради порядку, по родственной обязанности: жена, поди, попиливала – сходи, мол, проведай. Матвей, он всё видит, не проведёшь.
Наезжала несколько раз младшая дочь, помогала матери его, немощного, мыть, привозила угощений, что только в больших городах и водятся.
По успокоительному тону, которого придерживались навещавшие, по глазам их, а более всего по подозрительно весёлому настрою молодой врачихи из районной больницы сделал Матвей вывод, что дела его никуда. Не страх смерти стал его одолевать. Какое-то иное чувство-ощущение зашевелилось, заскрёбло изнутри, вгоняя время от времени его в неведомое ранее, тягостное оцепенение. И однажды, среди ночи в холодном поту, он вдруг понял, что теперь вот-вот наконец-то соберутся все ТЕ, чтобы напоследок над ним поглумиться.
Докричался до старухи. Когда, всполошившись, та приковыляла, велел немедля принести из сеней топор. Бабка схватилась за сердце, но Матвей коротко и зло вразумил её, что в своем пока уме, что раз просит – значит надо.
Принесла. Матвей положил топор рядом с собой, то и дело поглаживал ослабшей рукой: теперь побоятся. Успокоился, уснул.
Но ТЕ всё-таки пришли. Пришли опять же ночью, встали чуть поодаль плотным полукругом. И хоть соображал Матвей, что лежит где и прежде, у себя в комнатёнке, невесть откуда повеяло предутренней свежестью, клубился вокруг невесомый туман.
ТЕ молча смотрели на него, кое-кто беззвучно шевелил губами. Лица тех, что поближе, были хорошо видны, другие за их спинами едва различались, но все до последнего были знакомы.
Вспомнил, зашарил рукой и обнаружил: топор исчез! Перехватило дыхание – сейчас бросятся… Ох, и отведут, поганые, душу!
ТЕ же не двигались, всё чего-то ждали. Матвей принялся жадно всматриваться в лица, выискивая одно, которое непременно должно было тут присутствовать, но как ни силился, не находил. Все на месте, кроме Дарьи. Она, значит, и прислала, стерва. Не иначе.
Что ж не нападают? Ведь один он и слаб… От бессилья начал крыть их последней бранью, вспоминая самые гнусные ругательства, старался погромче, пронять чтобы. Но они всё так же стояли, тихо перешёптываясь.
И тут понял Матвей, что ТЕ просто дожидаются, когда он сам, своим чередом сдохнет. Знают, что скоро. И он знает. И ждёт.
Мучительно, невыносимо было их присутствие. Они и это знали. Оттого, видно, и пришли. Он снова шарил в поисках топора.
Нашёл его на месте, когда утром очнулся. Пытался вспомнить ночное видение, но не мог, лишь чувствовал: не хочет больше такого…
