За последние годы посад разросся чуть ли не до размеров настоящего города, да и чудская слобода раскинулась куда уж как широко. Это обычные воины большей частью из Великосветья служить приезжали, и многие потом в родные города да деревни возвращаются, а молодёжи из чуди деваться некуда — север далеко, да и привозят их так рано, едва ли пять-шесть годов стукнет, что частенько крепость — первое, что они запоминают, и именно заставы, посады, сторожевые башни, видятся им настоящей родиной, которую нужно охранять и защищать. Вся жизнь из тут проходит и другой они не знают и не желают.
Волхв Твёрд, когда их притащил в крепость, всё просчитал — брал по десятку мальчишек и девчонок, а значит, когда парни подросли, то и невесты для них тоже уже были, так что свадьбы играли каждую осень и слобода разрасталась с каждым годом. Бывает, конечно, что и вдовеют, как та же Сияна, но не так, чтобы часто, чудь на рану крепка. Да и вдовью долю тянуть не принято, тут уж названная сестра Ждана исключением была, уж больно крутой нрав у неё, а так бы давно уже новой семьёй обзавелась.
Скоро жилые дома остались позади, потянулись лабазы, амбары, потом торговые ряды в которых, несмотря на раннее время уже кипела торговля, кроме воинов в посаде устроились и охотные артели, которые били, и мясо, и пушнину, а где охотники, там и кожемякам, и скорнякам дело найдётся, была в посаде и рыбацкая артель, и крестьяне из окрестных деревень привозили всякого. Так что торговать есть чем. Гул и крик над рядами стоял просто невообразимый, словно не крохотный торг на окраине посада, а столичная ярмарка. Покупатели и купцы торговались, ругались, а кое-где даже за бороды и за грудки друг друга таскали, но все одинаково расступались, завидев богатыря с бляхой десятника на груди.
Ждан на торговый люд внимания не обращал, шагал себе, всё пытаясь сообразить, с чего и с кого начать поиски, и только когда взгляд зацепился за очередных кричащих и размахивающих друг перед другом руками спорщиков, наконец-то понял. Даже чуть было не хлопнул себя по лбу, но вовремя спохватился. Негоже ему, служилому человеку, руками посреди торга размахивать.
А начнёт он с собственного десятка.
Глупо?
Может, и глупо, только начинать с чего-то надо. А самый простой способ что-то выведать — просто спросить. Может, из десятка сболтнул кто-то лишнего. За себя Ждан мог точно сказать, что никому ничего о службе не рассказывал, даже Сияне, хотя точно знал, что дальше неё слова не уйдут. А вот у других лучше бы вызнать. Насколько ему было известно, Вячко и Любима, которые на рогатины волкодлаков брали, тоже десятниками отправили в Вежу, до них никак не добраться. С другой стороны, точно можно быть спокойным, что никто из них пакости не сотворит, остаются только Лан, Пятой да Томица. Лану с Томицей больше других досталось, так что их в стражу, пока определили, на стены, а Пятого, к десятку разведчиков Уйки прикрепили.
Это не очень хорошо. Уйка сам из боярских детей, и со Жданом они крепко не поладили, вечно соревновались во всём. Боярский сын почти никогда не уступал несмотря на разницу в силе и росте. Вот прознает, что Ждан у его человека что-то выпытывать начал, пусть и товарища бывшего, так ни за что не спустит.
Получается Пятого напоследок оставить надо. А сегодня-завтра разыскать Томицу, с ним Ждан лучше всего ладил.
Настроение немного исправилось, Ждан даже на радостях купил за полушку [1]калач, чтобы отметить подвижки в поисках.
Торговые ряды скоро закончились и снова потянулись амбары, загоны для скота, уже открывшиеся мастерские. Дальше от торга он свернул к окольному городу, где в основном и жил служилый люд.
Отыскать сотника Военега, под началом которого он служил ещё в прежнем десятке, удалось не сразу, тот ругался возле дружинной кузни со здоровенным кузнецом Дарёном, по прозвищу Клещ. Маленький, круглый сотник скакал вокруг скукожившегося бородатого детины, который при желании, пожалуй, мог вколотить его в землю по самые уши и орал:
— Ты чего тут удумал?! Решил всю крепость разорить?! Отвечай, хвост собачий!
Клещ что-то смущённо бормотал, потупив взор, и даже не помышлял о том, чтобы дать отпор. Такое поведение злило сотника ещё больше, так что в итоге, он сцапал кузнеца за ворот рубахи, рванул на себя и прошипел:
— Ещё раз вздумаешь дружинные подковы крестьянским лошадям ставить за моей спиной, я тебя на мелкие кусочки поломаю, да так, что уже обратно не соберёшься. Уразумел?
Кузнец согласно закивал, а Военег зло сплюнул и повернулся к Ждану, которому едва ли доставал ростом до груди.
— Чего тебе? — прорычал он, глядя снизу-вверх, но отчего-то Ждан, вместо того, чтобы почувствовать превосходство над этим толстым коротышкой, захотел вдруг сжаться и стать невидимым.
