Я успел пробежать взглядом две страницы. До меня, наконец, дошло, что принесла Юстина. Святая святых, сверхсекретное кредо Ротшильдов и иже с ними: мирового власть имущего клана. Это была потаенная программа подчинения нас, овец, во всем планетарном масштабе, программа собирания человечьего стада в единый загон для вековечной стрижки и для заклания по выбору.
Когда хватятся этой рукописи? Может, уже хватились? Что будет с ней, со мной, когда доберутся? Работает комиссия Плеве… теперь к ней со всей яростью и бешенством примкнет Ротшильд… не много ли на бедного таракана Рачковского?
Спина леденела в ознобе. Я смотрел на пунцовые уста Глинки. Они шевелились.
– Господи! Да что с тобой, Петруша?!
– Итак… сейф, с позолотой…
– Ты же знаешь, я всегда держу в этом перстеньке снотворное. Капнула в бокал петушку, сама свой опорожнила. В охапку козлика моего – и в перины. Жиденький пейсатик оказался. Повзвизгивал в восторге и сомлел за три минуты.
Ключ у него на шее, на цепочке висел. Сейф открыла малыми хлопотами. И что? Этот конверт с писаниной. Какие-то «Протоколы…».
Выглянула в окно – третий этаж. Внизу кустарник стрижен под гребенку, за ним – Монпарнас. Сбросила конверт в кусты, все приметила. Ключик петушку на шею – и баиньки с ним. Вечерком обыскали и к мадам Жоли доставили. Ночью подобрала и даже просмотреть, как следует, не удосужилась.
Так что это за «Протоколы», господин полковник? Потянут хоть на половину рулеточного конфуза моего? Хотя, Петенька… кажется, я тебе нечто бесценное раздобыла, экий ты очумелый. Дай хоть внимательней на добычу глянуть…
Я убрал исписанные листы, вновь свернул их в рулон.
– Потом, Юстинушка. Налей-ка шампанского, отпразднуем отъезд. Надеюсь, содержание твоего перстенька при тебе останется? Нам спать не ко времени.
– Раньше у тебя были шутки поинтереснее.
– Ты никому обо всем этом, ни с кем?
– Нет! Послушайте, ваше превосходительство, может, вы все-таки скажете, что за «Протоколы» прячут в сейфы Ротшильды, от которых вас так корежит?
– В них действительно есть нечто… я, пожалуй, погашу твой долг.
Я дал ей пачку денег – все, что у меня было.
– О-ля-ля, либо вы сами стали Ротшильдом, либо…
– У нас будет время на разгадку. Ну-с, богиня, давненько я не вкушал ваших прелестей. Марш в постель!
– Наконец-то глас не мальчика, но мужа. Рачковский, извольте ко мне.
Я долго наливал в бокалы шампанское. Повернулся. Она была в постели. Я пошел к ней каким-то диким зигзагом, ибо немощь, попиравшая меня, свинцом растеклась по ногам.
– Боже, да тебе не терпится, голубчик! Ты, право, ужасно сегодня забавен. Ну, иди же, иди!
Заведя руки за спину, она попыталась расстегнуть лиф. Я поставил бокалы рядом с изголовьем на стул. Попросил, не глядя на нее:
– Позволь мне.
Она развернулась, уткнув лицо в подушку. Я взял вторую, лежащую рядом, положил ей на спину. Задохнувшись от желанного, знакомого запаха духов, приставил дуло револьвера к левой стороне спины и спустил курок.
Она содрогнулась и обмякла. Слепо шаря руками, опрокинув стул, я дошел до стены, уткнулся в нее лбом. Все кончено. Ей уже ничего не страшно. Весь мировой страх, вся тоска остались мне и их волочить на себе до самого…
– Петруша, – раздалось сзади.
Я дико вскрикнул – ее голос ударил громом. Она смотрела, обжигая бездной зрачков на меловом лице. Подбородок рассекала красная струйка изо рта.
– Ваше… превос-хо… дитель… ство хотели в сердце… да запамятовали: я уродина… сердце у меня… справа… прощайте, голубчик.
Я придушено выл, собирая вещи. «Протоколы» были заброшены на дно саквояжа. Мне оставались минуты: я спиной чувствовал набухавшую сзади гоньбу по следу.
Ночью в вагоне петербургского экспресса я, вероятно, продолжал выть в подушку, поскольку дважды ко мне стучался и тревожно окликал проводник. Я на время стихал, впившись зубами в руку – ту самую, что спустила курок.
К утру пришлось заматывать ее полотенцем, кожа была изорвана, а подушка – залита кровью.
Петербург вползал в окно серым вурдалаком, с воплями извозчиков, гудками паровозов, гулом толпы.
Оказывается, жизнь продолжалась, и ей не было дела до чьих-либо смертей или истерик.
Со времен Александра II, размахнувшись вольготно над Тереком, стояла станица Наурская – стражем на южном рубеже России. И оторви да выбрось терское казачье воинство, населявшее ее, запустило в эту землю корни десятого уже поколения, скрепляя и оберегая российскую границу от извечно ощеренной чечено-дагестанской пасти, скалившейся с Кавказских отрогов.
Однако от сотворения мира царствует в нем закон: нет худа без добра, согласно коему, спарившись, волк с шакалом, львица с тигром, лошадь с ослом, – нахальным генетическим всплеском дополняют старую наследственность и формируют новую, хотя и бесплодную, но еще более живучую, настырно-изворотливую в невзгодах особь.
Спаривались в племенном симбиозе и соседи по терским берегам: казаки с чеченцами, гася тем самым вековечную пороховую настороженность на рубежах России, замешенную на боевой злости, обогащая друг друга оптимальным ладом быта и обычаев. Нет худа без добра.
