Саймон провел волшебный день с Тедди, который не только был двумя годами старше, но и, с точки зрения Саймона, прекрасен во всех отношениях. Утром они сыграли семнадцать партий в сквош, чуть не сварились, поэтому им пришлось остановиться. Силы были практически равные: рослый Тедди легче дотягивался до мячей, зато Саймон умел прицельно бить и, в сущности, играл лучше. Счет вели по американской системе, потому что тогда партии, хоть порой и затягивались, приходили к предсказуемому концу, а еще было приятно сообщать взрослым, сколько партий они сыграли. «В такую жарищу?» – изумлялись их дяди, тети и родители, а они только усмехались: жара им нипочем. Играли они в одних шортах и теннисных туфлях, пока волосы не становились мокрыми, а лица – багровыми, как свекла. Тедди выиграл на две партии больше – достойный финал. Они закончили играть, но, конечно же, не потому, что им стало слишком жарко, просто проголодались, а до обеда оставалось еще полчаса, и они перекусили шоколадными батончиками и помидорами из теплицы. Тедди рассказывал Саймону, желающему знать это и по хорошим, и по жутким причинам, подробнее о новой школе, учиться в которой Саймон должен был начать осенью. Все полученные сведения наполняли Саймона ужасом, который он тщательно маскировал небрежным интересом. Этим утром разговор зашел о том, как встречают новичков, и Саймон узнал, что их связывают ремнями в ванной, пускают очень тонкой струйкой холодную воду и оставляют тонуть.
– И часто такое бывает? – с бьющимся сердцем спросил он.
– Кажется, не очень, – ответил Тедди. – Обычно кто-нибудь возвращается, закрывает воду и развязывает их.
Обычно! Чем больше Саймон думал об этом, тем меньше в нем было уверенности, что он выдержит, а уже через двадцать три дня он будет там и, возможно, дней через пятьдесят даже умрет. Порой он со страхом сознавал, что ему подолгу хочется быть девчонкой, только чтобы никогда не появляться в этом пугающем месте, где столько всяких запутанных правил, о которых тебе никто не скажет, пока ты их не нарушишь, а если нарушил – все, беда, и беда – это еще очень мягко сказано. Ему казалось, что Тедди невероятно храбрый и может выдержать, наверное, что угодно, в то время как он сам в Пайнвуде тосковал по дому, хотя в последнее время уже не так сильно, и знал, что на новом месте все начнется заново: тошнота, ночные кошмары, забывчивость, а когда он поймет, что постоянно думает о доме, то наверняка расплачется, а это значит, что его задразнят, у него разболится живот, придется без конца бегать в сортир, а учителя начнут издеваться, и все будут смеяться над ним. Тедди, как старший, естественно, не сможет с ним дружить. О дружбе со старшими учениками и речи быть не могло; они будут звать друг друга «Казалет» и при встрече только коротко здороваться, как в Пайнвуде. Каждый вечер перед сном он молился, чтобы случилось что-нибудь и ему не пришлось уезжать, но не мог придумать ничего, кроме скарлатины и войны, однако и то и другое казалось маловероятным. И хуже всего – об этом даже не с кем поговорить: он точно знал, что скажет папа – что все учатся в закрытых частных школах, так полагается, дружище, а мама заверит, что тоже будет скучать по нему, но скоро он привыкнет, ведь человек ко всему привыкает, и потом, есть же каникулы, верно? Полли посочувствовала бы ему, но разве она поймет, как это ужасно, она же просто девчонка. А Тедди… как он мог излить душу Тедди, дружбой с которым слишком дорожил, чтобы пробудить в нем презрение, а он почти не сомневался, что после таких признаний Тедди будет презирать его. Несмотря на все это, Саймон умудрялся радоваться каникулам и даже иногда забывать про следующий семестр, но воспоминания возвращались без предупреждения, внезапно, словно перегорали лампочки, и его снова начинало тошнить от страха и желания умереть к концу сентября. Но утром, играя в сквош, он чувствовал себя неплохо, а когда Тедди хвалил его угловые, его ненадолго окатывало счастьем.
