– Он смеется над нами, – заявила Сибил, свернула квадратный лоскут ткани и положила малыша на спину в удобную позу. Уиллс лежал, благосклонно и с достоинством глядя на обоих родителей, пока его чресла препоясывали и закалывали булавками на ночь.
– У него же нет ровным счетом никаких забот, – сказал Хью.
– Как это нет? В ванне он потерял свою уточку, и он просто терпеть не может мозги, а няня каждую неделю кормит его ими.
– По-моему, это не так страшно.
– А чужие беды всегда кажутся пустяками, – возразила Сибил и добавила: – И не только
– А чем занята няня?
– Она в Гастингсе вместе с Эллен. Сегодня у них выходной. Сначала они сходили в варьете «Фоль-де-Роль» на набережной. Потом пойдут пить чай и объедаться эклерами и меренгами, а завтра с няней случится разлитие желчи.
– Господи, откуда ты знаешь?
– Просто одно и то же повторяется каждую неделю. В няне должно быть что-то от ребенка, иначе она не сможет играть с детьми. А в остальном она прекрасно справляется с работой.
Она вышла, а Уиллс нахмурился, его лицо начало заливаться краской, поэтому Хью подхватил его на руки, стал показывать, как работает выключатель электрической лампочки, и малыш сразу повеселел. А Хью поймал себя на мысли: неужели Уиллс станет ученым, когда вырастет. Пусть занимается чем угодно, даже торгует лесом: замечательно уже то, что Уилл получит возможность выбирать вместо того, чтобы просто втягиваться в семейный бизнес, как втянулся сам Хью. Опять война. Ему казалось, что война была как будто его юностью; а до этого было детство – жизнь, измеренная чудесными каникулами и школьными семестрами, которые можно вытерпеть ради периодов семейной жизни и, что еще лучше, – встреч с Эдвардом (по какому-то таинственному принципу, который Хью так и не понял, их отправили в разные школы). Он неплохо успевал, но школу терпеть не мог; Эдвард успевал еле-еле, но против школы ничуть не возражал. А потом наступил последний семестр, и впереди забрезжило не только восхитительное лето, но даже еще более восхитительная перспектива поступления в Кембридж, которая в августе рассыпалась в прах.
Он поступил в Колдстримский гвардейский полк в сентябре; Эдвард рвался с ним и пытался попасть туда же, но ему, семнадцатилетнему, велели подождать год. И он явился записываться в пулеметный полк, солгал про свой возраст, и его приняли. А через несколько месяцев они уже воевали во Франции на собственных лошадях, привезенных из дома. За эти четыре года он виделся с Эдвардом только дважды: один раз – на раскисшей дороге недалеко от Амьена, когда их лошади приветственно заржали раньше, чем их всадники успели узнать друг друга, а второй – когда его ранили, и Эдвард как-то исхитрился навестить его в госпитале перед отправкой обратно в Англию. Эдвард, майор в свои неполные двадцать один год, легкой походкой вошел в палату, очаровал сестричек из ДМО, а их начальнице, сухопарой мегере, сказал: «Позаботьтесь о нем как следует, ведь он мой брат», и она заулыбалась, помолодев на двадцать лет, и поспешила ответить: «Конечно, майор Казалет».
– Как тебе удалось получить пропуск? – спросил он. Эдвард подмигнул.
– А я и не получал. Я сказал: «
И Хью невольно начал было смеяться, но тут же беспомощно расплакался, а Эдвард присел на койку, взял его за оставшуюся руку и вытер ему слезы шелковым носовым платочком, от которого пахло домом.
– Эх, бедняга! Тебе вытащили осколки из головы?
Хью кивнул, хотя, конечно, их не вытащили – слишком уж глубоко они впились, как ему сказали потом, так что пришлось примириться с ними. Забавно: в то время сильнее всего
Поднявшись, чтобы уйти, Эдвард поцеловал его, чего обычно не делал, и сказал:
– Береги себя, дружище.
– Ты тоже, – отозвался он натужно легким тоном.
Эдвард улыбнулся и снова подмигнул:
– А как же!
И вышел из палаты, не оглядываясь. А Хью лежал, глядя на дверь в дальней стене, еще слегка покачивающуюся на петлях после того, как ее открыл Эдвард, и думал: проклятый мир, больше я никогда не увижу его. И вдруг сообразил, что по-прежнему комкает в левой руке носовой платок Эдварда.
