Беззаботные годы полностью

Его перевезли в госпиталь в Англии – большой загородный дом, где разместился санаторий для выздоравливающих, его ребра и культя зажили, страшнейшие головные боли, кошмары и ночные поты слегка утихли, и его отправили домой – слабого, раздражительного, подавленного и чувствующего себя слишком старым и усталым, чтобы проявлять неравнодушие хоть к чему-нибудь. Ему было двадцать два года. Эдвард, конечно, вернулся, отделавшись пошаливающими легкими после недель, проведенных в окопах, над которыми висел газ, и обморожением, из-за которого потерял один палец на ноге, но, как ни странно, он, казалось, ничуть не изменился, был точно таким же, как до отъезда во Францию, его переполняли энергия и шутки, он мог танцевать всю ночь напролет, работать весь день и оставаться свежим как огурчик. Девушки легко влюблялись в него – вечно у него появлялись золотые карандашики или браслетики с гравировками «Бетти», «Вивьен» и «Нора», на выходные он уезжал играть в теннис, стрелять или танцевать народные танцы, гораздо чаще знакомился с родителями девушек, чем был готов обручиться с ними, и во всем добивался блестящих успехов. О войне он никогда не упоминал, как будто прошел особо опасную закрытую школу, где в порядке вещей были не просто травля, а смерть и увечья, но уже закончил ее, и для него начались вечные каникулы. Хью помнил только один случай, когда война вынырнула из глубин его памяти, – когда он влюбился в молодую замужнюю женщину, муж которой после сильной контузии навсегда остался инвалидом. Эдвард был от нее без ума (кажется, ее звали Дженнифер), а потом встретил Вилли, и все решилось, хоть и не мгновенно. А потом и сам Хью встретил Сибил и влюбился в нее так, что вообще перестал замечать, что происходит вокруг. Сибил! Благодаря ей вся его жизнь преобразилась, встреча с ней стала самым…

– Прости, что я так долго. Нагрелось слишком сильно, пришлось остужать, – она брызнула из соски на тыльную сторону своей ладони. – Давай его мне скорее, а то раскапризничается.

Хью поцеловал ребенка сзади в шейку (его волосы уже подсыхали, завиваясь нежными кудряшками), а когда передавал жене, то поцеловал ее в губы.

– Дорогой! Что это значит? – Она взяла захныкавшего малыша и села на стул.

– Вспомнил, как впервые встретил тебя.

– А, вот оно что! – Ее взгляд стал испытующим и в то же время смущенным.

– Это был счастливейший день моей жизни. Послушай, такая жара, не хочешь съездить в город – хотя бы на один вечер?

– Хочу, конечно! – Она задумалась, сможет ли вырваться. Не то чтобы ей не хотелось побыть с Хью, но оставлять Уиллса она терпеть не могла, а Лондон после деревни казался раскаленным и вонючим.

– Правда? Потому что мне и одному неплохо.

– Правда, – она знала, что на самом деле нет.

– Свожу тебя на Лантов. Или лучше на пьесу Эмлина Уильямса?

– Я буду рада и тому, и другому. А ты бы что предпочел?

– У меня нет ни малейших возражений, – он предпочел бы тихо поужинать с ней вместе и никуда не ходить. – Уже начались устрицы. Можно сначала сходить к «Бентли». Отличный получится вечер.

Поскольку игра в альтруизм продолжалась, это был шах и мат.