Интеллигентное меньшинство слушает барда с грузинским именем, с чистым и чувственным голосом, автора «Маленького оркестрика», которого я видел в ресторане Дома творчества. Его песни рассказывают о влюбленностях среди опавшей листвы, о разговорах в сумерках и о поздних прогулках по неизменно пустынному старому центру города. Аллегорические, задумчивые и тихие песни грузинского барда так же соответствуют его утонченному лицу с высоким лбом и залысинами, как и песни русского барда подходят к его сломанному носу. Грузинский бард занимается подрывной деятельностью могучего государства по-другому; его нежные чувства недоступны массам. Он мне нравится больше всех, наверное, потому, что пробуждает мои собственные нежные чувства. Я пытаюсь убедить Сережу, что утонченный грузинский бард лучше остальных, но он не соглашается.
Третий бард – еврей, и он поет почти исключительно о вещах, связанных с лагерями. Большая часть его баллад – о моральных компромиссах, на которые приходится идти гражданам империи, чтобы не угодить в Сибирь. Остальные – о возвращении в общество из этих жутких мест, куда они попали, не пойдя на компромиссы. В обоих случаях граждане годами наблюдают за облаками, плывущими в сторону Сибири, достигая при этом состояния крайнего опьянения, и все такое прочее. Никто из моих друзей не признается, что им нравится этот третий бард, по крайней мере, публично.
Песни еврейского барда настолько подрывные, что его слушают только с ближайшими друзьями, или, что еще лучше – в тесном кругу семьи. Если упомянуть его имя незнакомым, они могут донести властям, после чего в мгновение ока в квартиру к вам явятся с обыском, а с работы выгонят. По словам моих родителей, это случилось с приятелем их приятеля, неосторожным интеллигентным инженером. Он напился на работе и слишком много болтал не с теми людьми. В результате он теперь до скончания века будут заниматься санитарией и гигиеной, читай – уборкой мусора. Мой осмотрительный отец слушает еврейского барда только со своим самым верным другом Ароном. Одно это уже заставляет меня чувствовать, что я просто обязан любить этого подрывного певца.
Магнитная лента, которую мы используем для перезаписи бардов, продается на огромных бобинах. Существуют только две известные марки: импортная, BASF, и отечественная, безымянная. Независимо от того, какого барда вы любите больше всех, обладание его песнями на лентах BASF означает, что вы получили благословение на пользование зеленым светом, а если носите вещи в полиэтиленовой сумке с логотипом BASF – тем более. Сумка BASF прочно закрепляет ваше особое право на зеленый свет и объявляет всему миру о вашем прибытии. Увы, у моего отца нет сумки BASF. Ни он, ни, соответственно, мама, не получили благословения на пользование зеленым светом, ни, что вполне логично, я.
Мой отец копирует подрывные песни с других кассет на ленту отечественную, используя чудо техники – магнитофон «Весна», также отечественного производства. По выходным он слушает в четверть громкости в нашей маленькой комнате в компании Арона; иногда к ним присоединяются еще несколько мужчин из тех супружеских пар, с которыми они дружат. Моя мама, Юлия и женщины обычно заняты обсуждением более важных вопросов в большой комнате и участия не принимают. В наших кругах прослушивание подрывной музыки – мужская привилегия. Я с мужчинами. Мы слушаем записи и пытаемся расшифровать и выучить подпольные песни. Грузинский романтик поет:
А потом поет мою вторую любимую:
Я пытаюсь представить себе марширующий духовой оркестрик надежды, а также полночный троллейбус, выглядящий совершенно пустым. Оба видения переносят меня в теплую и туманную область, где сбываются сладкие и неразумные подростковые мечты. Тем временем политический бард поет о пьяных мужчинах средних лет, которые наблюдают за облаками, плывущими в необъятную Сибирь.
Честно стараясь полюбить то же, что любит папа, я пытаюсь представить себе, как пьяницы, обитающие на лестницах моего района, покидают свои практически домашние лестничные площадки на третьем этаже, чтобы понаблюдать за облаками. Представляя обильные слезы на их водянисто-голубых, налитых кровью глазах, я пытаюсь пробудить в себе сочувствие к их бедственной участи, однако в действительности мне еще ни разу не встречались пьяницы, озабоченные облаками. Их больше волнуют мерзавчики и «огнетушители». В полном расколе со вкусами папы, маленький оркестрик и троллейбус побеждают.
