Мы с Мальвиной сидим верхом на скамейке. Она все еще обнимает меня за плечи, и я больше не чувствую себя безутешным родственником на похоронах. Меня одолевает усталость и опустошение. Хочется, чтобы этот безумный день, наконец, кончился. Мальвина обнимает меня чуть крепче, я отвечаю тем же. И вообще, я рад, что кончается вся эта дикая неделя. Началось с того, что папа уехал забирать машину, а несколько дней спустя я оказываюсь в объятиях замужней матери троих детей, которую всего два часа назад не знал по имени.
– Три часа ночи, Мальвиночка. – Я снимаю руки с ее талии. – Наверно, мне пора домой.
Она медленно разжимает свои объятия, и мы оба встаем.
В последние минуты перед рассветом, в последние часы пребывания вместе на Кордоне мы стоим лицом друг к другу у скамейки, еще хранящей тепло наших тел.
– Спокойной ночи, Мальвина, – говорю я. – Надеюсь, на будущий год снова свидимся.
Вместо ответа Мальвина, вытянув руки, стискивает мне голову ладонями и, приподнявшись на цыпочки, целует меня в губы.
– Я буду по тебе скучать, – говорит она. – Как же мне тебя дожидаться целый год? Ты мне напишешь? – Еще один поцелуй.
Обняв Мальвину, я ее тоже целую. Как ее фигурка идеально вписывается в мои руки! Будто изготовлена для них на заказ… На мгновение передо мной предстает образ Жана Маре, приоткрывающего губы перед тем, как прильнуть к уже раскрытым губам Милен. Я приоткрываю свои и целую Мальвинины, уже раскрытыe в их ожидании. Губки у нее мягкие, как у давешней поварихи, но не безжизненные.
Вы правы, Жан и Милен, целоваться с открытым ртом ужасно приятно.
Мальвинины губы на вкус солоноваты и похожи не на грушевые леденцы, а на слезы.
– Ах, как же я буду ждать следующего отпуска, чтобы с тобой повидаться! – говорит она, целуя меня крепче, с настоятельностью и напором, к которым я еще не готов.
Она снова целует меня, а я стараюсь изобразить ответный пыл. Увы, разрываясь между ее настойчивостью и моей неспособностью ответить на ее чувство, я ощущаю себя таким усталым и опустошенным, что готов заснуть прямо сейчас, стоя.
– Напиши мне, пожалуйста, – шепчет Мальвина. – Я тебе дам адрес подружки, она мне будет тайком передавать твои письма.
– Мальвина, ты же замужем, – говорю я негромко, размышляя о ее далеком муже и об уроке, полученном от папы: главное, чтобы никто не страдал, и все будет в порядке.
– Мальвина, – добавляю я запоздалое соображение, – у тебя же трое детей!
Это обстоятельство кажется ей более существенным, чем замужество.
– Знаю, – говорит она тем же полушепотом, гладя меня по щеке, и совсем тихо добавляя: – здесь мне иногда кажется, что у меня их четверо…
Теплая летняя ночь переходит в прохладные предрассветным сумерки. Мы всё обнимаем друг друга, и тело ее, в котором не течет ни капли еврейской крови, льнет к моему и сливается с ним, чего не будет у меня ни с Изабеллой, ни с другой долгие годы. Мальвинины кудри снова распустились и кажутся темно-серыми и невеселыми, как выглядит и все вокруг в этот час. Усталые веки ее в черных пятнышках туши тоже серые, и бежевое платье, и голубые ставшие грустными цветочки. И на щеках у Мальвины – соленые следы слез.
Рыжеволосая женщина в моих руках выглядит такой опечаленной и беззащитной, что я не решаюсь еще больше расстраивать ее жалобами на усталость, растерянность и неспособность думать о непосильных проблемах.
– Напиши мне, – говорит Мальвина, замужняя мать троих детей, усталому подростку с лицом, перемазанным грязью и следами слез.
И я, чувствуя возможность отступления, выпускаю ее из объятий и делаю шаг назад.
– Конечно же, напишу, – говорю, навсегда отказываясь от морального превосходства.
Bру, конечно.
Миновала неделя после моего обряда превращения в юноши. Я самостоятельно пережил две поллитры, выпитые пополам с двоюродным братцем, и целых три романтических встречи с взрослыми женщинами. Мы с папой возвращаемся домой на новеньком красном автомобиле. Голова у меня идет кругом. В августе на Кордоне мне столько всего удалось пережить впервые, по сравнению с июлем в Доме творчества, что я не в состоянии извлечь из этих событий некий единый урок житейской мудрости. Впрочем, один вывод ясен: у Черного моря я был всего лишь наблюдателем, а в «Соснах» – полноценным участником событий.
Я пытаюсь сравнить два лета. Балкон, похожий на правительственную ложу, и роскошный ресторан Дома творчества – это явления с другой планеты по сравнению с заплеванной танцплощадкой и столовой самообслуживания под открытым небом на Кордоне. Крахмальная белизна ресторанных скатертей и салфеток не имеет ничего общего с застиранным якобы белым халатом моей поварихи. И можно ли сравнивать живую любвеобильную звезду эстрады с заигранными пластинками и шипящими громкоговорителями Кордона? И самое простое: что такое жалкий сборно-щитовой домик по сравнению с бежевой громадой океанского лайнера Дома творчества?
