Безжалостные наслаждения полностью

смещалась от моей дрожи, и я оперлась на всю стопу, чтобы остановить это. Кольт постукивал своими палочками, наигрывая короткими движениями, Дрез сделал глоток воды. А затем они начали. Это было частное шоу «Four and a Half Headstones» — лично для меня. Шоу, частью которого была я сама.

— Ты борешься со мной, — начал Дрез, его слова струились как песок. — Я загнан в угол — это дело твоих рук, и я не могу твëрдо стоять на собственных ногах. — Он напевал низко, с небольшой дрожью, его голос окутывал меня от головы, спускаясь к животу. Я почти забывала что-то наигрывать по своим нотам. Он так хорош, думала я о нëм с благоговением. Он был рождëн, чтобы петь. Дрезден закрыл глаза, ощущение его голоса скользило сквозь моë горло в мои уши так, как будто всë принадлежало ему. — Сражайся со мной, презирай меня, убей меня! Кольт подчëркивал его крики, ударами по тарелкам барабанной установки, мой мир

превращался в древнее противостояние металла и дыма. Ещë никогда мне не приходилось прилагать столько усилий, чтобы собраться с мыслями. Чтобы хотя бы просто дышать…

— Сражайся со мной, — рычал Дрезден. — Всего одна ночь отделяет нас от падения. Сражайся со мной когтями и клыками. — Его глаза — зелëные морские глубины страстного желания, открывались, сосредотачивая взгляд на мне. — Ты сражаешься со мной, и я не могу устоять на ногах.

Я ошиблась, последний аккорд отдался в моих ушах, вызывая отвращение. Моë лицо

пылало, и я склонив голову продолжала играть. То, как он пел, не давало мне возможности

сконцентрироваться. Если бы Дрезден положил руки ко мне на плечи, даже тогда бы он не смог стать ближе ко мне, чем это было сейчас. Что со мной не так? Жар в моём животе предостерегал о том, что это нечто большее, чем обожание или нервное потрясение от вида знаменитости. Я чувствовала, как меня тянуло к Дрездену, такое я чувствовала только тогда, когда читала обзоры в журналах. У меня был единственный парень, и то недолго, мы расстались сразу же после окончания школы. Его звали Гарольд. Я его называла «озабоченный Гарольд», потому что он постоянно хотел трахнуть меня…, а я всегда очень боялась.

Он — единственный, кто заставил меня желать его прикосновений ко мне. «Я не должна думать про это» — размышляла я отчаянно. Были серьёзные основания для моего нахождения здесь. Я должна сделать так, чтобы у меня всё получилось — это колосальная возможность.

Может, единственная, которая выпадала мне когда-либо. Мне было стыдно — странное волнение поглощало меня, я теряла почву под ногами. Я не могла играть так, как обычно. И все чувствовали это.

— Стоп, — возглас Дрездена заставил меня остановиться, я вновь взяла не ту струну. Из-за этого противного звука мои волосы стали дыбом. Но ещё хуже было то, как он уставился на меня, низко сдвигая брови. — Ты, — рявкнул он на меня, — что за хрень это была?

— Я... это... видимо, просто...

— Заткнись, — рявкнул он, сдавливая микрофон до такой степени, что с костяшек пальцев отхлынула вся кровь. Я предположила, что ему хотелось бы, чтобы это было моё горло. — Ты прикалываешься над нами?

— Нет!

— Тогда, включи свои мозги и попробуй ещё раз, — сказал он, откидывая свои волосы назад. Портер подпрыгнул, когда Дрезден указал на него, — играй «No More Stars». —

Басист нахмурился.

— Конечно, чувак, успокойся, — заявил Дрездену с блеском в глазах. Никто больше не сказал ни слова, тишину нарушили беспокойные постукивания пары барабанных палочек Кольта.

 Там, где до этого было предвкушение, теперь росла вязкая напряжённость. Я произвела впечатление на этих парней во время своего прослушивания. Их восхищение таяло на глазах. Я раздражённо представляла ту версию себя самой, которая предстала перед ними, то порождение меня, которое выглядело, как чудо-ребёнок. Теперь же я превратилась в вызывающую сожаления случайность. «Я не случайность, я умею играть» — напомнила я сама себе. И им я напомню об этом тоже. Жёсткий медиатор в моих пальцах щёлкнул по струнам гитары. «No More Stars» была песней с тревожным началом. Протяжные ноты, объединяясь с ощущением дурного предзнаменования, ускорялись, становились громче, и рассеивались, уступая место словам, которые парили между ними. Глубокие, глухие удары исходили от барабанов. Нас было трое, мы были там, предвещая рождение стихов Дрездена. В то время, как он пел, я зажмуривала свои глаза. Я не посмела бы испоганить всё снова. Неважно насколько хорош был его голос, или как он скользил по моим рёбрам и затрагивал ту частичку меня самой, чего быть не должно, но это не выбивало меня из колеи. Он приоткрывал свои губы, но я не смотрела на него.

— В темноте ты идёшь ко мне. В темноте, — хрипел он. — Ты почти не видишь. Отступи и ты не истечешь кровью. Отступи и я... я буду освобождён. С ударом, опуская руку вниз, жесткие аккорды разрушали короткий момент тишины. Все вместе, мы ворвались в эту тишину — унисон. — Больше не будет звёзд! — Вопил Дрез, чистая энергия, проникала в самые глубины моей души.