Но сейчас она тоже принадлежит мне, и мне будет чертовски больно отдать ее.
— Скажи мне, Мави. Расскажи мне секрет.
— Я убил своего брата.
Она замирает в моих объятиях. Я закрываю глаза, прижимая ее крепче.
Она не уходит. Она молчит.
— Пожалуйста, не задавай мне вопросов, — я не могу сказать ей о других своих просьбах. Я не настолько храбр, поэтому я придерживаюсь этой. — Пожалуйста, не надо. Не сейчас.
Медленно, она кивает, но не говорит ни слова.
— А ты? — я подталкиваю ее, ненавидя молчание, не желая, чтобы она спрашивала. Не хочу, чтобы она спрашивала. — Что самое ужасное ты когда-либо делала, детка? — я глажу ее волосы одной рукой, другой прижимаю ее к себе, прислонившись спиной к дверце духовки, еще теплой от печенья внутри.
Она делает глубокий вдох. Выдыхает.
— Я влюбилась в парня моей мамы.
— Это он причинил тебе боль?
Она напрягается в моих объятиях.
— Все в порядке.
Она молчит.
— Он сделал тебе больно, Элла?
Молчание.
— Мне тоже было больно. Моя… няня, — в горле у меня саднит и царапает. Я никогда не говорил этого вслух. — Все в порядке, Элла.
— Не один раз. И я хотела этого, — пролепетала она.
Я продолжаю гладить ее волосы, зажмурив глаза.
— Я хотела этого, — шепчет она снова. — Когда мамы не было дома. Я хотела его. Но он был… — она прерывается.
Я крепче прижимаю ее к своей груди.
— Он был грубым.
— Я грубый.
— Это делает меня… неправильной?
Я почти смеюсь. Я не тот человек, который должен спрашивать об этом.
— Нет, детка. Это делает тебя… продуктом психологии.
Она отстраняется от меня, и я вижу слезы, блестевшие в этих зеленых глазах. Слезы и улыбка, застывшая на ее губах. Затем она обхватывает мое лицо, разражаясь смехом.
— Продукт психологии? — передразнивает она меня.
Я улыбаюсь ей в ответ.
Таймер для печенья срабатывает, и я вдыхаю сладкий, теплый аромат.
Она смотрит на меня, а я не двигаюсь.
По ее веснушчатому лицу катится слеза.
Я смахиваю ее большим пальцем, а таймер все еще стрекочет позади нас.
— Если мы собираемся продолжать говорить об этом, нам нужно сначала поесть, чтобы я мог быть уверен, что меня стошнит от одной мысли о том, что кто-то еще когда-нибудь прикоснется к тебе так, как я.
Она смеется, и я целую ее в нос. Медленно мы оба отстраняемся друг от друга. Я встаю первым и помогаю ей подняться на ноги.
После того, как печенье остыло, я смотрю, как она уминает три штуки подряд, шоколад на уголке ее губ, наши секреты на мгновение забыты.
Она улыбается мне, шоколад у нее тоже на зубах, и говорит: — Что? — со смущенным смешком.
Я просто качаю головой, не в силах сказать ей, о чем я действительно думаю:
Я переворачиваюсь и чуть не падаю на чертов пол.
Я ловлю себя прямо перед тем, как упасть с дивана, и быстро сажусь, проводя рукой по волосам и оглядывая гостиную, чтобы сориентироваться.
Секунды две я недоумеваю, какого хрена я сплю на диване в своем собственном гребаном доме, но потом вспоминаю.
Элла в моей кровати.
Мне нужно привыкнуть скучать по ней. Что бы мы ни разделили прошлой ночью… это только усугубит ситуацию, потому что я не сделаю с ней того, что сделал с Рией. Я не поставлю ее в то же положение, в котором была Сид, стоя на коленях перед алтарем в Санктуме.
Я не сделаю этого с ней.
Я встаю на ноги и направляюсь на кухню, где у меня наготове вейп. Может, я и не готовлюсь ко многому в жизни, но к этому я готовлюсь.
Я курю так много, что у меня кружится голова. Затем я выпиваю стакан воды, делаю глубокий вдох и спускаюсь в подвал.
Солнце еще не вышло, но я хочу покончить с этим, чтобы потренироваться, принять душ и, возможно, поехать на машине и не думать ни о чем, кроме как о том, чтобы не умереть, пока я набираю скорость, вдвое превышающую допустимую.
Прошлой ночью мы с Эллой соединились. И почти через месяц после того, как я встретил ее, мое сердце уже болит при мысли о том, чтобы закончить это с ней.
У Риа горит свет, тот, что рядом с ее тумбочкой, и это меня удивляет.
Судя по ее часам, сейчас только шесть утра.
Я возвращаюсь на свое обычное место, прислоняюсь к опорной балке в центре комнаты, сложив руки. Я понятия не имею, как я выгляжу, на мне серые треники, чистая белая футболка, в которую я переоделся и на которой
Но, видимо, что-то в моей внешности необычно, потому что Риа сужает на меня свои золотистые глаза, наклоняет голову, скрещивает ноги, качаясь с кровати.
— Ты выглядишь… — она прерывается, и я напрягаюсь, ожидая, что она скажет мне, что именно она видит.
Она ничего не говорит. Ее взгляд проходит по всему моему телу, фокусируясь на волосах. Я, стесняясь, провожу по ним рукой.
— Скажи это.
Она улыбается.