– Да, верил. Упорно. Я многое принял на веру, но вдруг наступила ночь, которая заставила меня поставить все под сомнение, и я сбежал. Исчез. Это не прошло безнаказанно. Мне заморозили все кредитные карты под всеми моими псевдонимами, сделали так, что некоторые версии меня больше не существуют, а другие помещены под наблюдение, я внесен в черные списки авиакомпаний, никуда не могу улететь и числюсь чуть ли не террористом. Но у меня было много наличных, и находился я на Манхэттене. На Манхэттене легко затеряться. Я мог ходить по центру города и в костюме и с кейсом в руке растворялся в толпе, хотя шел обычно в библиотеку.
– Что побудило тебя сменить веру? – спрашивает Закери.
– Не что. Кто. Мирабель побудила, – коротко говорит Дориан и прекращает расспросы тем, что подчеркнуто возвращается к книге.
Какое-то время они читают в молчании. Закери иногда поглядывает на Дориана, пытаясь по положению бровей угадать, в каком месте книги тот сейчас.
Наконец, Дориан закрывает “Сладостные печали” и кладет книгу на столик. Нахмурясь, он протягивает руку, Закери вкладывает в нее “Балладу о Саймоне и Элинор”, и оба они возвращаются к чтению.
Закери поглощен сказкой (спрашивая себя, что это была за шкатулка, в которой ваятельница спрятала, по его догадке, сердце Судьбы), когда Дориан захлопывает “Балладу”.
Мало-помалу они перебирают с тысячу вопросов. На каждое соответствие, которое они находят между одной книгой и другой, отыскивается еще больше несходств. Некоторые истории кажутся самостоятельными и отстраненными, тогда как другие явно связаны с той, в которой оба они оказались, здесь и сейчас.
– Была такая. – начинает Дориан, но затем, помолчав, обращается к человеку на картине, а не к тому, что сидит напротив. – Была такая организация, которая именовалась “Фонд Китинг”. Не официальная, нет. Это было название для внутреннего употребления. Понятия не имею, откуда фонд взялся, не было никого, кого звали бы Китинг, но случайным совпадением это никак быть не может.
– Да, в университетской библиотеке книга значилась как дар Фонда Китинг, – говорит Закери, указывая на “Сладостные печали”. – А как этот фонд связан с Клубом коллекционеров?
– Фонд представлял собой… противника. Цель, подлежащую устранению. – Дориан замолкает. Он встает, начинает расхаживать по комнате и делает это так, что у Закери возникает ощущение, что клетка на картине не ограничивается стеной.
– Будь добр, еще раз: что сообщила тебе та книга в крипте? – спрашивает Дориан, приостанавливаясь, чтобы взять со столика “Балладу о Саймоне и Элинор”, и листая ее на ходу.
– Три сущности потеряны во времени. Книга, меч и человек. “Сладостные печали”, должно быть, и есть та самая книга, раз Элинор дала ее Саймону, и потом она провела наверху… сколько? Сто лет? В инструкции говорится “найди человека”, а не “найди человека и меч”, так что, возможно, меч тоже уже вернули. Кстати, в кабинете Хранителя есть меч, висит на виду.
– Саймон – вот кто потерялся во времени, – говорит Дориан.
– Должно быть. У того, кто потерялся во времени в “Сладостных печалях”, тоже был сюртук со множеством пуговиц.
Дориан берет “Сладостные печали”, листает туда-сюда, то одну, то вторую книгу.
– А кто такой, как ты думаешь, пират? – спрашивает он.
– Я думаю, это метафора.
– Метафора чего?
– Не знаю, – со вздохом признается Закери и оглядывается на человека в нарисованной клетке, окруженной многим множеством ключей.
– И кто – художница? – спрашивает Дориан, оглашая вопрос, который в этот же самый момент сложился у Закери.
– Не знаю, – говорит тот. – Я видел тут несколько картин, написанных, вероятно, одной рукой. Одна из них, с кроликами-пиратами, висит у меня в комнате.
– Могу я ее увидеть?
– Отчего ж нет.
Закери убирает в сумку “Сладостные печали” и “Балладу о Саймоне и Элинор”, Дориан засовывает в карман “Судьбы и сказки”, и они направляются по коридору, который кажется смутно знакомым, тому самому, похожему на туннель, где книжные шкафы изгибаются, следуя каждому повороту.
– Много успел увидеть? – спрашивает Закери на ходу, видя, как Дориан замедляет шаг и заглядывается на обстановку.
– Всего несколько комнат, – отвечает тот, глядя себе под босые ноги. Пол в этом проходе – из стекла, и этажом ниже видна комната, в которой установлены передвижные панели с напечатанными на них историями, хотя сейчас им видна только одна, про кошку в лабиринте. – Из живых людей я видел здесь только тебя и этого с пушистыми волосами ангела, девушку в белом, которая не говорит.
– Это Райм, – поясняет Закери. – Она служительница.
– А у нее есть язык?
– Я не спрашивал. Решил, что будет невежливо.
Дориан останавливается у богато украшенного телескопа, который стоит рядом с креслом. Нацелен он на окно, пробитое в каменной стене. Отодвинув задвижку, он открывает окно. Открывается вид в основном на черноту, чуть разбавленную каким-то свечением вдалеке.
Вернувшись к телескопу, Дориан смотрит в окно через окуляр. Закери наблюдает, как улыбка приподнимает уголки его губ. Через мгновение он отступает в сторону и жестом приглашает взглянуть Закери.
