Варгры были сущим бичом твердынниковых лесов. Различить в тумане и сумерках их полосатую шкуру в зарослях было почти невозможно. Кое-кто считал варгров бесплотными дýхами, тенями с зубами. Варгры редко появлялись восточнее своих окутанных пеленой туманов лесов, но, когда такое случалось, никто не осмеливался встречаться им на пути.
Вняв грозному предостережению, медведица попятилась назад. Одна она еще могла бы схватиться с двумя варграми, но ей нужно было думать о своем детеныше. Проявив мудрость, медведица отступила в лес, и вскоре послышался треск кустов, сквозь которые продиралась ее грузная туша.
Наконец оба варгра повернули свои косматые морды к Грейлину. Две пары янтарно-желтых глаз уставились на него. И все-таки их уши с кисточками оставались развернуты в сторону леса, откуда доносились звуки удаляющейся медведицы.
Рожденные в одном помете, варгры внешне были совершенно одинаковыми, и все же Грейлин за долгие годы научился находить едва заметные различия. Неугомонный Аамон был на палец ниже своего брата, одно ухо было у него чуть оттопырено в сторону. У более спокойного Кальдера полосы на поджарых задних лапах были шире, а хвост – пушистее.
И тем не менее это были родственные души, объединенные одним сердцем.
«И в настоящий момент они впустили меня в него».
Грейлин прижал ладонь к сердцу, затем показал ее варграм, молчаливо выражая свою благодарность. Он был обязан братьям своей жизнью, причем не только сейчас, но и много раз до этого, и в первую очередь десятилетие назад. Разделывая тушу лося, Грейлин мысленно вернулся в те мрачные времена, вспомнив отблески лунного света на снегу, обозначающем границу Венца и начало бескрайних замерзших пустынь.
«Я достиг конца мира».
День подошел к концу. Грейлин поднял взор на полный лик яркой луны, виднеющейся сквозь ветви твердынников. Он застыл, завороженный чудесной картиной. Россыпь звезд – редкое зрелище в родной Халендии – изогнулась дугой высоко в небе, сверкая алмазными крошками. А дальше к западу зазубренная серебристая полоска обозначала остроконечные вершины Ледяных Клыков. Горы сияли, словно подсвеченные изнутри, – неприступная твердыня, западная граница Венца.
Грейлин попытался представить замерзшие земли за этими заснеженными хребтами, но у него перед глазами возникла лишь бесконечная равнина битого льда.
«И возможно, там и вправду больше ничего нет…»
Грейлин еще не успел обвыкнуться в Аглероларпоке. Три двунеделья назад он прибыл сюда на корабле, перевозившем узников. Его и горстку других несчастных высадили в Савике, запретив всем впредь ступать ногой на земли Халендии. Грейлин еще не оправился до конца от пыток, которым его подвергли в застенках Вышнего. Одни раны были зашиты грубыми нитками, другие просто прижжены. Сломанная рука срослась криво и до сих пор болела. И все-таки, если бы король не проявил сострадания к своему бывшему другу, он мог бы лишиться пальцев на ногах, пальцев на руках, одного, а то и обоих глаз и наверняка обоих яиц.
Грейлин сознавал, что то же самое милосердие привело к ссылке за море. Он понимал, чем обусловлено такое наказание. «Король Торант не может больше видеть меня – и в то же время он не смог заставить себя убить».
Посему после страшных истязаний, сломленный душой и телом, Грейлин был изгнан сюда – рыцарь, которому навеки запрещено брать в руки оружие. Кому-то это могло показаться милосердием. Сам же Грейлин считал это последней, заключительной пыткой, которая должна мучить его до конца жизни. Он был осужден вечно помнить о своей нарушенной клятве и о том, какая расплата ждала его за это. Даже сейчас, под волшебной россыпью звезд на небе, Грейлин не мог избавиться от стоящего у него перед глазами образа останков его возлюбленной Марайны, которые бросили в его камеру. Ее тело – то немногое, что от него осталось, – было обнаружено в Миррской трясине. Останки несчастной Марайны, обглоданные зверями, кишащие червями и мухами, оставили в камере Грейлина как жуткое напоминание о нарушенной клятве.
Стоя в полумраке леса, Грейлин вдохнул полной грудью холодный воздух. Он потупил взгляд, чувствуя себя недостойным взирать на небесный пантеон. И все же красоты окружающей природы не могли его не трогать. Здесь, на краю мира, стволы твердынников возвышались огромными серыми колоннами, окутанными тонкими завитками ледяного тумана. Кора светилась россыпями светящихся грибов, а сплетающиеся вверху кроны образовывали величественные своды, сквозь которые проглядывало великолепие звездного неба.
Казалось, Грейлин попал в живой кафедрал, храм Матери, скрытый от взора Отца Сверху.
Он пришел к одному твердому заключению.
«Прекрасное место, чтобы умереть!»
Из глубины леса прозвучал ответ на это страстное желание. До Грейлина донесся одинокий призрачный крик, пронзительный, жуткий. Птицы тотчас же умолкли. Даже жужжание насекомых в кустах почтительно притихло. Затем к первой глотке присоединилась другая, потом третья, и вот уже в чаще завывал целый хор.
