Марайна объяснила, что ее слезы были порождены радостью и печалью. За всю ее жизнь ею еще никогда не овладевали так нежно, с такой любовью. Потом они еще не раз наслаждались вместе, переплетенные в объятиях, раскрывая друг в друге то, что невозможно было выразить никакими словами, – и вот наконец живот Марайны округлился от зачатого ребенка. Грейлин не знал, кто отец – он или король. Но, когда Торант приказал избавиться от неродившегося младенца, словно выплеснуть дерьмо из ночного горшка, Грейлин без колебаний понял, что ему делать.
Он должен нарушить свою клятву.
Грейлин смотрел на Марайну, одиноко стоящую на краю болота, сознавая своим сердцем горькую истину.
«Я разбил жизнь всем нам…»
Вздрогнув, Грейлин взял в руку свиток. «Что в этом послании? Надежда на искупление или жестокий удар, который я не переживу?»
Но, как бы жутко ему ни было, он должен был узнать правду.
Взломав восковую печать, Грейлин развернул послание. Первые же слова, выведенные аккуратным красивым почерком, разбередили давно затянувшуюся рану.
Почтительная приставка «си» обозначала его статус рыцаря. Больше десятилетия назад она была отобрана у Грейлина и навеки запрещена. Он не решался использовать ее даже в своих многочисленных вымышленных именах. Эти две буквы были наполнены болью, телесной и сердечной. Грейлину захотелось швырнуть свиток в огонь, но он остановился.
«Я зашел уже слишком далеко…»
Грейлин дочитал послание до конца. Оно было кратким, однако значение его было таким огромным, что Грейлин не смог сдержать его в своем сломленном теле, оказавшемся не подходящим для этой цели сосудом.
Слезы затуманили взор Грейлина, не позволяя читать дальше.
Послание было без подписи, однако Грейлин поверил Саймону насчет того, кто его написал. Если ребенку Марайны каким-то чудом удалось выжить в болотах, он действительно мог оказаться в Обители.
Грейлин опустил свиток.
– Неужели это правда? – спросил он, обращаясь не столько к Саймону, сколько к себе самому.
Бывший алхимик – возможно, член «Попранной розы» – выхватил пергамент у него из руки и швырнул его в огонь.
– Как я уже говорил, – назидательным тоном произнес он, – проданный секрет не требует веры покупателя. Он представляет ценность сам по себе.
Грейлин смотрел на то, как в языках пламени свиток превращается в пепел.
– В конечном счете значение имеет только то, – продолжал Саймон, – как к этому отнесешься
Грейлин пожал плечами, балансируя на тонкой грани. Ему было известно Торжище, город, расположенный между Близнецами, двумя озерами в самом сердце Приоблачья. Но он также прекрасно понимал, как нелегко ему будет туда добраться.
– Я нарушил одну клятву и дал другую, – хриплым от отчаяния голосом произнес он. – Под страхом смерти никогда не ступать ногой на земли Халендии.
Наклонившись, Саймон поднял предмет, лежавший на полу за стулом. Ему пришлось взять завернутую в тряпку длинную полосу обеими руками, чтобы положить себе на колени.
– Это еще не всё. Ты также дал клятву впредь никогда не прикасаться к стали, не брать в руки рыцарское оружие.
Алхимик развернул ткань, открывая меч в ножнах. Он обнажил сверкающее серебристое лезвие с высеченной на нем виноградной лозой, увешанной пышными гроздьями. Этот узор напоминал о родине Грейлина в Тучноземье, пологих холмах под сенью скал Кручи, на которых раскинулись виноградники его семьи.
– Мое верное Терние, – пробормотал Грейлин, делая шаг назад. Он узнал меч. – Я полагал, его переплавили, уничтожили…
«Как мою жизнь».
– Клинок лишь на какое-то время пропал из виду, – поправил Саймон. – «Роза» считает, что некоторые артефакты нужно сохранять.
Он убрал меч в ножны.
– Мои клятвы… – прошептал Грейлин. – Сколько еще я смогу нарушить и остаться тем же человеком?
– Как мне это видится, первую клятву ты нарушил в надежде спасти ребенка Марайны. Это событие имеет преимущественную силу перед последующими. Если ты вернешься, это станет лишь продолжением того же самого нарушения, на время прерванного, за которое ты уже понес наказание. – Саймон пожал плечами. – Отныне для тебя самым достойным делом будет довести самое первое предательство до подобающего завершения.
От той извилистой дорожки, по которой бывший алхимик пришел к этому заключению, у Грейлина разболелась голова, однако сердечная боль была гораздо сильнее. И тем не менее он знал, как ему быть.
Подойдя к Саймону, Грейлин схватил ножны с Тернием и закрепил на поясе. Выпрямившись, он ощутил у себя на бедре тяжесть стали. Это чувство было ему так хорошо знакомо – казалось, отросла заново отсеченная конечность.
