Наталья. Суази-сюр-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Л. Аминь. Поезд рвет чернозем, за окном разбитая на квадраты ночь, и вот, некогда теплое море, и пароход, забытый во льдах. Серые шинели передают нас друг другу, мы обрезки червивого мяса в их руках. Гражданина Троцкого Льва Давидовича – выслать – из – пределов – СССР. Гражданина Троцкого Льва Давидовича – выслать – из – пределов – СССР. Однажды я забуду поднять веки и они смерзнутся окончательно.
Хор
Бумажный человек. Смердящие подонки троцкистов, зиновьевцев, бывших князей, графов, жандармов, все это отребье, действующее заодно, пытается подточить основы нашего государства.
Хор
Бумажный человек. Народы всего мира в великих битвах завтрашнего дня сметут с лица земли, как былинку, врага народа Троцкого и его шайку, где бы она ни притаилась, какие бы новые козни ни злоумышляла, какими бы новыми предательствами, изменами и подлыми делами она им ни грозила.
Хор
Бумажный человек
Л. Приходил человек, в руках бумага и ничего, кроме бумаги.
Наталья. Новости о Сереже?
Л. О нем ничего нет.
Наталья. Что же ты не находишь места?
Л. Вот что, милая. Вот что. Иду я мимо виноградника. Работает старик, усы до земли. Охает. Что ты, спрашиваю? Сердце болит. Почему болит? Да хозяин. Что, бьет? Нет, с дочерью балуется. Балуется? Насилует. Свою? Нет, мою. А чего хочешь, спрашиваю? Да есть одна мечта, говорит. Ну же, спрашиваю. Штаны новые, говорит! С бляхой!
Наталья. Как по-французски бляха?
Л. Ну а самая, спрашиваю, большая мечта? Так, чтоб не на задницу, а повыше? Да есть одна, говорит. Трактор хочу, говорит!.. Сволочи. Ненавижу Францию.
Наталья. Не худшее место мира. Не ссылка. Не тюрьма.
Л. Ссылка. Тюрьма. Вытяни руку – ткнешься в кирпич. Хода нет.
Наталья. Суази-сюр-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Л.Тюрьма народов. Добро пожаловать. Здесь никто не знает, как по-французски бляха. Знают только простые слова: есть, спать, Бог, еще, сдохни. Наступает чужая речь. Крестьянину-французу зазорно копаться в навозе, пусть это делают грязные испанцы, нищие итальянцы, тупые поляки. Сам-то он гражданин чистенький, полноценный. Сам-то он наденет новые сине-бело-красные штаны, с бляхой и будет нюхать ягоды солнца, он забыл, из чего растет лоза.
Наталья. Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам.
Л. А лоза-то растет из говна и трупов. Французский крестьянин выпил столько вина, выдавленного из говна и трупов, что все забыл. Все забыл. Он твердо помнит лишь господина Рено. Потому что господин Рено продает ему тракторы. Вот скоплю стопку франков со словами «свобода, равенство, братство» и куплю трактор. Свободой, равенством и братством расплачусь за новенький трактор господина Рено.
Наталья. Красиво. Не забудь это записать.
Л. Пустое. Но лозе, чтоб расти, нужны новое говно и трупы – и вот однажды господин Рено покроет тракторы броней, и это будут танки. А господин Даймлер покроет броней свою продукцию, по ту сторону.
Наталья. И это запиши.
Л. Гром грянет, выйдет солнце, я куплю утреннюю газету, а крестьянин покатится по горам, по лесам на бронированном тракторе господина Рено во славу господина Рено, и он будет весело петь, что броня господина Рено крепка, и она крепка, очень крепка, но не крепче снаряда из пушки господина Даймлера. Я вижу горы и леса, изрытые машинами и равномерно покрытые горящими и догорающими людьми, и будет много чужой речи – такая и сякая, и эдакая – потому что перед смертью человек очень разговорчив, все люди.
Бумажный человек. Пауза.
Л. Впрочем, Лев Троцкий не скажет этих слов и записаны они не будут. Поняла, Наташа? Прохожий имеет право на отчаяние, писатель – нет. Шум в голове. Скоро ликвидация.
