Бумажный человек. Мы живем с женой эти дни так же, как жили всегда, только под гнетом самой большой утраты, какую нам пришлось пережить.
Л. Читал газеты.
Наталья. Только и делаешь, что читаешь газеты. И охота тебе знать про новое платье Рузвельта и телят с двумя головами?
Л. Читал, что Буланова расстреляли. Того, с ремешками. Нашего конвоира. Распорядителя похорон.
Наталья. Опять просто так?
Л. Нет. Назвали троцкистом и пустили пулю в спину.
Бумажный человек. Признан виновным в попытке отравить Н.И. Ежова раствором ртути, который распрыскивал из пульверизатора в его кабинете
Л. Цирк.
Наталья. Вот так и Сережу, наверно, убили.
Бумажный человек.…довел до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства – другую…арестовал двух моих зятьев, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея, по невероятному обвинению в отравлении рабочих, после чего арестованный исчез.
Л. Он такой… Рассказывал… Помнишь?.. Хотел идти в актеры. Это от тебя у него. Я-то не понимаю театр. Врут, поют, руками машут.
Наталья. Говори, говори.
Л. А потом Сережа любил двигатели. Двигатели я понимаю. Я только не понимаю, зачем расстреливать за двигатели. Они видят контрреволюцию в двигателях. В шатунах и шестеренках. Они не видят, что сами они – контрреволюция. Сами они шатуны и шестеренки. Шестеренки и шатуны.
Наталья. Говори.
Л. В детстве мне снилось, я первый, один на весь мир человек, и от моего слова зависит все. Бормочу впотьмах – и от голоса рождаются звери и люди. Назвал чье-то имя – и вот он рядом.
Наталья. Назови же.
Л. Зина. Нина. Лева. Сережа.
Бумажный человек. Тук-тук.
Л. Я довольно много жил и произнес довольно много слов. И теперь мне кажется, даже в одинокие минуты, что вокруг довольно много людей и все смотрят на меня. И ждут от меня… довольно многого. Хотя самим пора бы пошевелиться.
Бумажный человек. Тук-тук.
Наталья. Пришел человек, в руках бумага и ничего, кроме бумаги. Что это значит?
Л. Наташа. Наташа. Наташа. Помнишь тот наш день? Тридцать семь чертовых лет назад?
Наталья. Было солнце, как сейчас. Был Париж. И еще совсем мало автомобилей. Я спросила: вы что же, Троцкий, думаете, что никогда не умрете?
Л. И я ответил: кто однажды жил – не умрет.
Наталья. И я обняла тебя.
Л. В Мадриде, в одиночной камере, приговоренный к смерти нацарапал женский портрет по камню камешком. Я водил пальцем по этим каракулям и называл твое имя. На фронте, когда давил Деникин, девчонка с красным пятном на груди орала от страха и смотрела сквозь меня пустеющими прекрасными глазами, похожими на твои. Раздавленная автобусом художница корчилась в руках врача. Миллионы женщин. Мужчин. Друзей. Это всегда была ты. Одна ты.
Наталья. Спасибо.
Л. Этот человек – ко мне. Подожди в соседней комнате.
Наталья. Хорошо.
Л. Я вас ждал. Довольно долго.
Бумажный человек. Да.
Л. Вы что-то принесли. Наверно, рукопись.
Бумажный человек. Да.
Л. Сейчас я открою папку, и там будут пустые листы.
Бумажный человек. Да.
Л. Бумага и ничего, кроме бумаги. Долго вы шли. Я успел многое.
Бумажный человек. Да.
Л. Пустое. Дайте бумагу сюда. Я буду читать пустые листы. Буду дергать пустой рукой. Я повернусь к вам спиной. У вас минута.
Хор
