Она чувствует себя маленьким глупым розовым воздушным шариком, который распирает от счастья, но ниточку завязали некрепко, счастье с тихим шипением рассеивается в воздухе, и когда они подлетают к городу, она смотрит на все вполне трезво.
Город сплетен из серебряных и золотых нитей разной толщины, купола соборов похожи на опрокинутые корзины, а мосты – на гигантские гамаки. Теперь она кажется себе мушкой, попавшей в паутину. Вдруг она видит, что учитель исчез, а за рулем сидит Миша. Он смеется, как безумный, крутит руль в разные стороны, машину бросает по вверх, то вниз, сердце бешено колотится, они еле уворачиваются от сотен несущихся навстречу летающих автомобилей. Постепенно их количество уменьшается, становится тише, и они вылетают на открытое пространство, в центре которого возвышается гигантское серебряное дерево. Среди листьев, удивительно похожих на листья диких маслин, золотыми шарами-галактиками роятся пчелы, очень много одиноких, мерцающих далекими звездами.
Сыночек поворачивает к ней серьезное лицо и произносит:
– Это души невинно убиенных.
Под деревом на обыкновенной садовой скамейке сидит живая и невредимая Люба и расчесывает свои дивные волосы маленьким черным пластмассовым гребешком (мужчины, особенно лысеющие, носят такие в верхнем карманчике пиджака). Над ней парит Андрей, глаза закрыты, скрипка прижата к подбородку, от звуков, которые извлекает смычок, мурашки бегут по телу.
– Это Реквием, – объясняет Миша.
Андрей опускается все ниже и ниже, через минуту его ноги коснутся скамейки, но допустить этого почему-то никак нельзя.
– Вперед! – командует она, сыночек понимающе кивает головой, они подлетают к мальчику, и она втаскивает его, совершенно невесомого, в машину. Через секунду они вылетают из города. За машиной тянется липкая золотая и серебряная паутина, она достает из сумки дочкину золотую медаль, перерезает ею паутину, а потом со всего размаха кидает этот бесполезный предмет в сторону покинутого города.
Далеко внизу виднеется другой, неузнаваемый сверху город. Они подлетают к нему со стороны моря и, перебивая друг друга, радостно кричат: «Смотрите, маяк!», «А вон морвокзал!», «А вон Оперный!».
– А это что? – хором спрашивают Миша и Андрей, указывая на что-то красненькое, ползущее вдоль Потемкинской лестницы.
– Боже мой! Не может быть! Мальчики, это фуникулер…
В половине девятого утра Анна Эразмовна на цыпочках вошла к маме и Мише. Вчера перед сном сыночек строго наказал разбудить его именно в это время: он с пацанами шел играть в футбол на стадион «Пионер». «Только точно разбуди, не забудь, у нас игра на кубок», -несколько раз повторил он. На кубок чего: двора? квартала? улицы? она не выясняла, и так было ясно – дело чрезвычайной важности.
Тихонько, чтоб не потревожить маму, она стала будить Мишу. Это было нелегкое занятие: совы покидают объятия Морфея крайне неохотно.
– Миша, ну ты же сам просил тебя разбудить, – раздраженно шептала она, – я уже опаздываю.
Сыночек то открывал, то закрывал мутные глазки и, наконец, очухался.
– Мамуля, послушай, мне приснился потрясающий сон.
– Какой? – невнимательно спросила она, но присела на кровать: выслушать ребенка было святой материнской обязанностью.
– Значит, снилась мне школа, я в коридоре гоню с одного учителя, как всегда, ну ты знаешь (увы, и ах!, она знала). Вдруг мы оказываемся на берегу моря, а над нами летает огромный город. Этот учитель говорит мне: «Пойдем со мной», а я ему отвечаю: «Да! Да! Я пойду с тобой!» и чувствую такую радость, такой восторг, знаешь, я никогда в жизни ничего подобного не испытывал.
Сынок умолкает, она смотрит на него с изумлением и страхом, лицо его сияет отраженным светом чудесного сна.
– А дальше, что было дальше?
– Дальше? Ничего особенного. Мы сели в летающую машину, полетели в город, там этот учитель пропал, а машину украл какой-то гном.
– Гном? Какой гном? – неосторожно восклицает она и прикусывает язык. – Ладно, я побежала.
– Мама, ты меня любишь? – вдруг спрашивает Миша, она возвращается, целует заспанную щеку и говорит тихонечко:
– Люблю, люблю, просто обожаю.
Интересно, что еще она может ответить?
В отделе царила гробовая тишина. Анна Эразмовна серой мышью прошмыгнула на свое место и только тогда осмелилась поднять виноватые глаза. О, счастье!, испепеляющий взор Ларисы Васильевны был устремлен не на нее, а на пустой стул Лидусика. Электрические искры уже проскакивали между столами, вот-вот блеснет молния и раздастся гром.
Дверь распахнулась, колокольчик зазвенел совсем не испуганно, а радостно, даже с каким-то вызовом. На пороге стояла Лидусик в кожаной юбке. Восхищенное «Ах!» вырвалось из уст, душ и сердец сотрудников. Атмосфера мгновенно разрядилась. Тем, кто никогда не работал в библиотеке, не понять восторга коллектива.
Женщины десятилетиями ходили в одном и том же, все наизусть знали наряды друг друга, каждая новая вещь становилась событием международного значения.
