– Я хочу как-то помочь беженцам. Вы можете предложить какой-то…
Джеймс перестал улыбаться, и взгляд у него посерьезнел.
– Дайте мне несколько дней.
Ава кивнула и постаралась сдержать раздражение от того, что вынуждена полагаться на кого-то другого в поиске информации. До сих пор все свои расследования она проводила сама, развивая остроту ума и аналитические способности. Но она оказалась в новом мире с новыми правилами, и нарушить их – значило поколебать хрупкий нейтралитет Португалии и поставить на карту пребывание в ней американцев.
Ей оставалось помнить об этом и ждать.
С затянутого облаками неба сыпал дождик, слишком мелкий, чтобы открывать зонтик, но достаточно ощутимый, чтобы зябкая сырость пробирала до костей. «Как привидение подышало» – говаривала мать Элейн, изображая дрожь и смеясь. Но она всегда была мерзлячкой.
Уже два долгих года прошло с тех пор, как Элейн последний раз видела родителей. Они жили в Комб-ла-Виль, провинциальном местечке в часе езды на машине от Парижа; отец Элейн работал там врачом. Она сама никакого удовольствия в тихой сельской жизни не находила, ее всегда влекло великолепие Парижа, и, окончив учебу в лицее и предоставленная самой себе, она целиком отдалась столичному очарованию. Родители не горели желанием отпускать единственную дочь, но из любви к ней согласились с ее решением.
Из последнего письма, которое Элейн получила от родителей, следовало, что дефицит бензина затруднял транспортное сообщение между городами, а это значило, что припасы, находившиеся в городском округе, там и останутся. К тому же в сельскохозяйственном районе с едой дело в принципе обстоит куда лучше, чем в городе.
Элейн могла только молиться, чтобы ситуация не ухудшилась. Обмениваться письмами с теми, кто остался на оккупированной территории, и без того было сложно, а после того, как немцы наводнили остальную часть Франции, стало попросту невозможно.
Николь встретила Элейн на улице, как обычно в цветах французского флага и с корзинкой в руках, полной брюквы, все еще щеголяющей длинной ботвой. Несколько клубней, вместе с завернутым в бумагу ломтем хлеба, она переложила в корзинку Элейн.
– Мы сегодня забираем взрывчатку и несем ее в город, – прошептала Николь. – Прикроем ее брюквой.
– Взрывчатку? – изумилась Элейн, мгновенно представив, как опасное содержимое катается взад-вперед по ее корзинке.
– Ее сбросили прошлой ночью с самолета, – тихо продолжила Николь, когда они двинулись вперед по улице. – А у нас почти иссякли запасы.
Если уметь читать между строк – что официальную прессу, что подпольную, – и принять во внимание количество бомб, взорвавшихся за последние недели в городе, становилось понятно, почему у Сопротивления закончилась взрывчатка. От взрывов, правда, пострадало не так много немцев, а погибло и того меньше, но урон, нанесенный заводам и трансформаторам, оказался куда серьезнее и создал нацистам не одну проблему. В результате префект Лиона то и дело удлинял комендантское время, запирая жителей в своих домах, словно непослушных детей в чулане.
Но каждый раз, когда на воздух взлетали глыбы цемента и покореженный металл, срывалось еще несколько нацистских операций, а Сопротивление получало очко в свою пользу. Так, по кусочку, уменьшалась мощь немецкой армии, и скоро нацисты должны были пасть.
А теперь Элейн предстояло сыграть важную роль в обеспечении Сопротивления взрывчаткой, и она мгновенно выросла в своих собственных глазах.
Они прошли мимо женщин, стоявших в очереди в овощную лавку, и, оказавшись за пределом слышимости, Николь произнесла:
– Я также узнала кое-что о твоем муже.
Сердце Элейн сжалось, хотя она сама не поняла – от радостного ожидания или паники. Она оставила Манон сообщение для Этьена, где просила о встрече сегодня немного позже – она хотела потребовать, чтобы он помог ей освободить Жозефа. Осознание того, что ее муж сидит в камере, делало каждый день еще более невыносимым, чем предыдущий. Наверняка же она могла чем-то помочь!
– Что ты узнала? – сдавленно спросила Элейн.
Им предстояло добраться до окраины города на трамвае. Они как раз подошли к остановке, и Николь огляделась – люди вокруг, казалось, были погружены в собственные мысли и переживания, но теперь не могло быть уверенности, что тебя не подслушивает переодетый в штатское сотрудник гестапо или тайной полиции – или коллаборационист, готовый сдать земляка за лишний кусок хлеба.
Переплетение темных трамвайных проводов навевало мысли о паутине, в которой прохожие запутались и раскачиваются теперь на легком ветру.
– Как ты знаешь, Пьер участвовал в изготовлении фальшивых документов. – Николь наклонилась к Элейн, словно делясь какой-то пикантной сплетней. – Его знание химии оказалось крайне востребовано для создания штампов, а также удаления их из официальных документов.
