Его родители так и не приняли меня по-настоящему, зато отец Мелони был ко мне добр. Он взял меня на работу церковным секретарем, и я наслаждалась, составляя информационные бюллетени и собирая в вестибюле маленькую библиотеку. Местным понадобилось время, чтобы простить меня за «похищение» Бака у его подружки по старшей школе, но чем язвительнее были горожане, тем нежнее становился Бак. Когда я показала ему фотографию двора Американской библиотеки в Париже, он устроил целый бордюр из петуний, как там. Через своих армейских друзей на Востоке он находил книги на французском, и на моих полках появились романы профессора Коэн, изданные в Египте после войны. Хотя та рукопись, которую она доверила мне, так и не была опубликована, мне нравилось думать, что она находится в безопасности в библиотеке. Бак никогда не жаловался на дороговизну моей подписки на парижское издание «Геральд», никогда не упоминал о том, что новости приходят с опозданием на неделю.
– Одним женщинам хочется иметь драгоценности, а тебе хочется иметь бумажки, – говорил он. – Я это знал, когда женился на тебе.
Я прочитывала каждую колонку новостей Американской библиотеки и так узнала, что мисс Ридер снова получила работу в Библиотеке Конгресса, мисс Уэдд освободили из лагеря для интернированных и она вернулась в нашу библиотеку, Битси стала заместителем директора, графиня опубликовала свои мемуары, Борис ушел на пенсию. Было приятно знать, что библиотека по-прежнему существует и функционирует. Год за годом я узнавала, как мой отец дает интервью по поводу роста потребления наркотиков в городе, а Маргарет налаживает свое дело. Я скучала по ним, особенно по Маргарет.
А теперь я бродила по дому как призрак, которому некого преследовать. Я ела в одиночестве. Спала одна. Меня уже тошнило от одиночества. В кладовке я смотрела на свою шкатулку, где хранила письма, которые не смогла тогда сжечь. Я совершала ошибки. Я училась, но всегда недостаточно быстро. Если бы моя жизнь была книгой, состоящей из глав одновременно и скучных, и волнующих, горестных и забавных, трагических и романтических, то пришла пора подумать о последней странице. Я была одинока. Если бы только моя история могла на этом закончиться. Если бы только я набралась храбрости захлопнуть эту книгу раз и навсегда…
Винтовка Бака стояла в углу. Пыль скопилась на прицеле. Я гадала, заряжена ли она. Насколько я знаю Бака, должна быть заряжена.
Кто-то позвонил в дверь. Мне было плевать. Звонок повторился. Мой палец подкрался к спусковому крючку. Кто-то вошел в дом и окликнул:
– Эй, привет!
Я узнала этот голос. Девочка, которая жила по соседству. Я поставила винтовку на место.
– Есть кто-нибудь дома?
Слегка ошарашенная, я вышла в гостиную.
– Я пишу сочинение о вас. Ну, то есть о вашей стране, – сообщила девочка. – Может, вы могли бы ответить мне на несколько вопросов?
Странно было видеть кого-то в моей гостиной.
– У вас тут целая библиотека… – добавила она.
В последний раз чужие были здесь четыре года назад, когда выносили тело Бака.
Девочка повернулась, чтобы уйти.
– Когда? – спросила я.
Девочка оглянулась:
– А можно прямо сейчас?
Похоже на то, что жизнь сама предлагала мне эпилог.
– Колледж станет новой главой в твоей жизни, – сказала мне Одиль, когда мы выходили на улицу после мессы. – И только ты сама можешь сделать ее интересной и волнующей.
Так и должно было стать. Меня приняли в Колумбийский университет, Мэри Луиза поступила в Нью-Йоркский институт искусств. Слава богу, потому что я и вообразить себе не могла жизни без нее. Кит отправлялся в технический колледж в Бьютте, но обещал ей писать. Робби оставался дома. Тиффани собиралась куда-то на северо-запад, а может, на северо-восток. Я вдруг ощутила неожиданную тоску по одноклассникам, даже по тем, которые мне не нравились.
В зале каждый стол специально украсили корзинками с букетами цветов старшего класса, красными и белыми. У кофейного автомата мужчины рассуждали о коварном президенте Рейгане, о московском саммите. Женщины стояли в очереди за пирожными.
– Вы, должно быть, гордитесь Лили, – сказала миссис Иверс Одиль.
– Полагаю, она уедет в колледж и вернется куда умнее всех нас, – заметила старая миссис Мердок.
– Она уже умнее многих, – произнесла Одиль, подчеркнуто глядя на леди, суетившихся вокруг.
Я вспомнила выражение «envoyer balader», которое буквально значило «отправить кого-то на прогулку», но на самом деле подразумевало «послать подальше».
– Они всегда пытаются поговорить с вами, – сказала я Одиль.
– Кто?
– Те леди. Они говорят: «Чудесная погода», или: «Отличная проповедь», а вы их отшиваете.
– Они не были добры ко мне.
