Мы, парижане, всегда были пресыщенным племенем. Мы ходили быстро, но никогда не спешили. Мы не кривились, заметив в парке влюбленную парочку. Мы были элегантны, даже когда выносили мусор, красноречивы, оскорбляя кого-нибудь. Но в начале июня, услышав о том, что немецкие танки всего в нескольких днях пути от нашего города, мы, парижане, совершенно забылись. Столько всего предстояло – закончить укладку вещей, запереть дверь, мчаться куда-то, – что мы начали говорить неуверенно. Некоторые спешили на вокзал, чтобы убедиться: их любимые благополучно сели в поезд. Другие присоединялись к жалким процессиям фургонов и тачек, автомобилей и велосипедов, мясники и перчаточники заколачивали свои витрины досками и уезжали. И каждая брошенная квартира, каждая запертая дверь были доказательством того, что вот-вот произойдет нечто ужасное.
Британское посольство посоветовало своим служащим покинуть Париж, поэтому Лоуренс и Маргарет собирались вместе с дочерью уехать в Бретань.
– Пока все не утрясется, – пояснила Маргарет, уверенная, что они уедут всего на несколько недель.
Но я, вспоминая испуганные лица французов, ставших беженцами в собственной стране, не была в том уверена.
Хотя столица превратилась в город-призрак, мои завсегдатаи по-прежнему являлись в зал периодики. Сгрудившись вокруг большого стола, мы ворошили газеты. Будут ли снова бомбить Париж? Смогут ли немцы пойти так далеко? Даже генералы не знали этого. Наверное, это и было самым страшным. Мы не знали толком, что именно может случиться.
– Вы уедете в Англию? – спросила мистера Прайс-Джонса профессор Коэн.
Он откинул назад голову:
– Конечно нет! Я просто не представляю себя без Парижа.
Месье де Нерсиа спросил о Реми, но я лишь качнула головой, боясь заплакать, если открою рот.
– Политики разбежались… – Мистер Прайс-Джонс поспешил сменить тему.
– Да и дипломаты тоже.
Англичанин громко фыркнул, а месье добавил:
– Присутствующие исключаются.
– Париж без политиков – как бордель без filles de joie[16], – сказал мистер Прайс-Джонс.
– Вы что, сравниваете Париж с борделем? – спросила я.
– Хуже того! – заявил месье. – Он сравнивает политиков с проститутками!
– Ну, если их нарядить соответственно… – улыбнулась я, и мужчины засмеялись.
– Билл Буллит пока здесь. – Мистер Прайс-Джонс указал на фотографию в «Фигаро». – Говорит, ни один из американских послов никогда не сбегал – ни во время Французской революции, ни тогда, когда боши явились во Францию в тысяча девятьсот четырнадцатом году. И черт его побери, если он станет первым!
– Здесь говорится, что Париж должен быть открытым городом, – сказала я.
– Париж не будет сопротивляться, и тогда враг не станет атаковать. Это способ обеспечить безопасность горожан.
– Значит, больше никаких бомбежек? – осторожно спросила я.
Военным коммюнике не всегда стоило верить, но я, безусловно, верила мистеру Прайс-Джонсу.
– Бомб не будет, – кивнул он. – Будут немцы.
В библиотеку вбежала Маргарет. Бледная, как жемчуг на ее шее, она обвела взглядом зал и подошла ко мне.
– Я должна еще раз спросить, – произнесла она. – Ты уверена, что не хочешь уехать?
– Если Реми вернется…
– Я понимаю. – Она сжала мои руки. – Но что, если мы больше никогда не увидимся?
На этот вопрос ответа не было. Я могла лишь сказать:
– Ты моя самая лучшая подруга.
– Не знаю, что я буду без тебя делать, без всех вас… Я люблю вашу библиотеку, но тебя я люблю сильнее.
Снаружи раздался автомобильный сигнал.
– Это Лоуренс. Наверное, Кристина беспокоится, – нервно произнесла Маргарет. – Мне пора идти. Bon courage.
Отъезд моей лучшей подруги превратил меня в прохудившийся чайник. Не желая, чтобы постоянные читатели увидели, что я не владею собой, я быстро моргнула и поспешила к карточкам каталога. Роясь в них, я позволила своим слезам падать на плотные листки, тщательно пряча свои страхи в ящике на букву «О».
– Маргарет умно поступила, – сказала профессор Коэн, набрасывая мне на плечи свою шаль.
– Вы тоже уедете?
Она кривовато улыбнулась:
– Ma grande, меня никто никогда не обвинял в совершении умных поступков.
Библиотека – это святилище фактов, но сейчас в зал периодики, где, сидя за столом, болтали профессор Коэн и мадам Симон, пробрались слухи.
– Я слышала, теперь в школах будут учить только немецкий, – сообщила мадам, когда я поправляла стопку журналов. – Нам не позволят ходить по тротуарам, они будут только для немцев. Вы меня слушаете, девочка? – Она ткнула меня пальцем в грудь. – Они будут насиловать все, что движется. В особенности хорошеньких девиц вроде вас. – (Я сжалась от страха, стараясь не слушать ее.) – Мажьтесь горчицей, чтобы им не хотелось до вас дотрагиваться!
– Довольно! – резко произнесла профессор Коэн.
Директриса организовала отправку коллег в Ангулем, где они должны были помогать служащим Американской клиники. Я хотела их проводить, но папа́ приказал мне остаться дома.
