Наланда не производит грустного впечатления, обычно возникающего при виде археологических раскопок. Ведь взору открывается величественный памятник древней культуры, и у него есть будущее. Идея создания в Наланде Международного туристического центра возникла несколько лет назад. Махавихара уже включена в список музеев и объектов, которые демонстрирует туристам самая крупная государственная туристическая фирма «Индиан Турист Дэвэлопмент Корпорейшн». Тут будут возведены комплекс гостиниц и ресторанов, автозаправочные станции и, самое главное, аэропорт, который примет самолеты индийских и иностранных авиалиний. Ведь это позволит не только паломникам, которые и теперь обязательно включают маха-вихару в свой маршрут в Бодх Гаю и Раджгир, но и туристам осмотреть остатки древнейшего университета и коллекцию археологического музея, где собраны уникальные находки, обнаруженные во время раскопок в Наланде и Раджгире.
На обратном пути в Бокаро мы решили поужинать в городке Раджаун на национальной дороге № 31. Стали искать ресторан «Кволити». По всей Индии есть рестораны этой фирмы. Они не отличаются дешевизной, зато можно быть уверенным, что еда будет чисто приготовленной и вкусной. Название фирмы произносится и имеет то же значение, как английское слово «качество», но пишется, чтобы привлечь внимание, иначе — «Kwality».
У входа в «Кволити» стоял белый джип с яркой эмблемой и надписью «Департамент сельского хозяйства. Штат Бихар». В небольшом зале за накрытым столом оживленно спорили два индийца, видимо приехавшие на этом джипе. С нашим появлением спор прекратился. Они поинтересовались, кто мы и куда едем. Так мы встретились с Даттой и Мурти, которые занимались проблемами, связанными с развитием деревень Бихара. Одетые в одинаковые домотканые дхоти и курты, они были полной противоположностью друг другу. Высокий, худощавый Датта носил тяжелые очки в роговой оправе и говорил скороговоркой. Маленький, гладенький, обстоятельный Мурти объяснялся неторопливо, аккуратно артикулируя каждый звук. Дружелюбие считается чертой национального характера индийцев, но, когда чиновники узнавали, что мы не туристы, а работаем в их стране на предприятии государственного сектора, они принимали нас в свой круг и относились как к коллегам. Вряд ли нам предоставилась бы еще такая возможность узнать о том. что происходит в деревне.
Когда индийцы ведут беседу, они обычно затрагивают всевозможные аспекты, не имеющие даже косвенного отношения к главному предмету разговора, затем возвращаются к основной теме, вновь отклоняются — и так на протяжении всего разговора. Все это они проделывают, эмоционально жестикулируя, приводя веские аргументы, и не сразу поймешь, что это не ссора, а дружеская беседа.
— За последние столетия, — издалека начал Датта, — индийская деревня совсем не изменилась. Просто одни завоеватели сменяли других. Большая часть населения живет в деревнях, а судьба его решается в больших городах! Для прогресса Индии абсолютно необходимо, чтобы жители деревни принимали активное участие в управлении страной.
Услышав первые «тезисы» Датты, мы в который раз подивились способности индийцев говорить красиво. В первые месяцы нашего пребывания в Индии такая форма самовыражения воспринималась как позерство и любовь к газетным штампам. В наших людях давно развился определенный скептицизм, нежелание употреблять высокие слова, такие, как «Родина», «гражданский долг», «судьбы Земли». Причина этого, безусловно, кроется в том, что слишком часто их упоминали люди неискренние и корыстолюбивые. Индийцы охотно прибегают к высоким словам. В их декларациях звучит, как нам кажется, неподдельный патриотизм, горение души, гражданская позиция.
— Гандиджи, я имею в виду Махатму Ганди, — присоединился к разговору Мурти, — мечтал о новом социальном порядке в стране, о времени, когда Индия станет свободной. Он называл свою мечту «революцией в сердцах и революцией во всем мире». Новый порядок должен был освободить пятьсот тысяч индийских деревень от угнетения феодалов, покончить с бедностью, неграмотностью и кастовой системой. Ганди называл его
