После того как Манн взялся дежурить, ребята все-таки спят по ночам. Перед тем как заснуть, они настороженно прислушиваются к Амуру и готовы в любую минуту раскрыть слипающиеся глаза, чтобы встретить катер. Но на Амуре тихо. Кроме комариного пения, слышится только плеск воды, да порою ветка упадет где-нибудь на острове.
Но Ривкин уснуть не может. С вечера лежит он в комарнике, ворочается и кого-то проклинает. Груня, которая спит по соседству, окликает его, этого закоренелого биробиджанца, и спрашивает, что с ним такое: комары мешают ему спать или что-нибудь другое? Он отвечает, что, помимо комаров, есть и свои цепные собаки, которые кусают не хуже комаров… Комар, говорит он, хотя бы честно предупреждает своим пением; иду, мол, кусать, остерегись, если можешь! А эти кусают исподтишка. Груня не спрашивала, кто кусает исподтишка, потому что знала, что неподалеку от них лежит Берка, у которого «ушки на макушке».
Он сегодня не поехал к жене на ночлег. В Орловку за хлебом отправились другие. Когда Берка направился к лодке, Ривкин крикнул; «Хватит к жене ездить на полдня!» Берка швырнул весла и лег спать не ужиная.
Уже четвертый день, как Фрид уехал за катером. Знали, что с пустыми руками он не вернется: либо приведет катер коммуны, либо получит в Хабаровске другой. Но почему он задерживается так долго? Ривкин лежит и думает: «А тут еще эти разговоры о дождях, о новом наводнении».
— Эх, вы! — крикнул он, повернулся на живот и обхватил голову руками.
Он пробует представить себе, как коммуна проживет зиму без сена, и видит перед собою коров и лошадей с опавшими боками, разбегающихся людей… А тут прибывают новые переселенцы. Надо их устроить… Что же будет, если положение не изменится?
«Эх!» — вздохнул Ривкин и, отшвырнув ногой комарник, пошел на берег. Был тот тихий час, когда ночь начинает отступать перед наступающим днем.
На берегу он увидел Златкина, также настороженно прислушивавшегося к Амуру. Златкин улыбался:
— Приснился мне катер, вот я стою и слушаю, кажется, и в самом деле что-то стучит.
Ривкин прислушался и сплюнул, словно ему дали попробовать какую-нибудь горечь.
— Медведь тебе на ухо наступил, вот тебе и кажется, будто стучит, — сказал он и пошел берегом.
Златкин остался на месте. Лицо его поминутно то вспыхивало, то снова темнело. Он дрожал от возбуждения: вот стучит, а вот не стучит! Ах, если бы он мог сейчас разбудить всех радостным криком: «Катер идет!» Вот бы зашумели! Но пока он стоит и ищет глазами. На секунду показалось, будто где-то недалеко мелькнул огонек. Хотел было крикнуть… Но огонек погас.
Ривкин вернулся. Он шел медленно, останавливался и прислушивался.
— Ну, стучит или нет? — волнуется Златкин.
— То стучит, то перестает… Черт его знает!
Ривкин направился к лодке, забрав с собой одеяло.
— Пойдем, Златкин, поспим. Уже светать начинает.
Они легли в лодке, привязанной к берегу.
Ривкин и Златкин накрылись с головой, но не спят, прислушиваются: оба были уверены, что где-то, может быть совсем близко, стоит катер, либо неисправный, либо ожидающий рассвета.
— Порядочной машины у нас все еще нет! — произнес Ривкин со вздохом.
— Хороший катер проделывает весь путь за восемь часов. А наш даже когда исправен, и то вдвое медленнее идет.
Оба умолкают, потом Ривкин снова говорит:
— Ох, как бы мы далеко ушли, если бы этот тип не отпустил катер!
— Получит он по башке, Берка.
— Он хочет уйти из коммуны, — говорит Златкин. — Я слыхал, как он об этом с женой беседовал. Хочет попросить земли и сколотить новую коммуну — из старых коммунаров, без переселенцев.
— Уйдет он, да только не по своей воле. Выпроводят с музыкой! С треском вышибут эту лавочную душу. Без переселенцев ему, видите ли, хочется, а сам он переселенцем не был? Наверное, лавочку хочет с кем-нибудь на пару завести, вот что.
Они снова умолкают. У Златкина начинают слипаться глаза, но Ривкин не спит.
— Ты смотри, — говорит он, — когда прибудут машины, научись ухаживать за ними, тогда сделаем тебя бригадиром, а его — ко всем чертям.
Но у Златкина глаза закрываются, рот расплывается в улыбке, и он засыпает.
Когда солнце начало пригревать, Златкин проснулся с веселым криком:
— Катер! Ребята, катер идет!
С Амура доносился стук мотора. Взбудораженные коммунары бежали к берегу и кричали наперебой:
— Где идет? Ничего не идет!
— Смеешься, Златкин? Обманываешь?
— Самому не спится, и другим не дает!
— Эх, ты!
— Тише! Идет…
— Ползет!
— Едет!
— Тише! Кричат…
— Кто кричит?
— Фрид!
— Да, да! Вон ползет. Желтый… Вон у берега, около кустов.
— Да! Да! Ура! Ур-ра! Ур-ра!
Солнце, вылезшее из-за гор, залило светом Амур и его берега. С противоположной стороны реки, пыхтя, шел желтый катер.
Оттуда доносился голос. Можно было уже различить, что это голос Фрида. За катером тащился баркас с машинами.
Невыспавшееся лицо Ривкина стало серьезным и деловитым. Он уже собирал самых сильных ребят, строил их. Крепкие руки были готовы таскать машины с баркаса.
Катер уже пересекал Амур и приближался к палаткам. Солнце светило все ярче. Зелда раскладывала огонь и набирала в котлы воду.
