Тутъ вошедшій камеръ-юнкеръ доложилъ, что кабинетъ-министръ Артемій Петровичъ Волынскій усерднйше просить ея величество удостоить воззрніемъ нкій спшный докладъ.
Анна Іоанновна досадливо насупилась.
— Скажи, что мн недосужно. Вчно вдь не впопадъ!
— А то, матушка-государыня, велла бы ты спросить его: гд блая галка? — предложилъ одинъ изъ шутовъ.
— Какая блая галка?
— Да какъ же: еще на запрошлой масляниц, помнишь, повелла ты доставить въ твою менажерію блую галку, что проявилась въ Твери. Ну, такъ докол онъ ее не представитъ, дотол ты и не допускай его предъ свои пресвтлыя очи.
Государыня усмхнулась.
— А что жъ, пожалуй, такъ ему и скажи.
Камеръ-юнкеръ вышелъ, но минуту спустя опять возвратился съ отвтомъ, что, по распоряженію его высокопревосходительства Артемія Петровича, тогда-же было писано тверскому воевод Киревскому, дабы для поимки той блой галки съ присланными изъ Москвы помытчиками было безъ промедленія отправлено потребное число солдатъ, сотскихъ, пятидесятскихъ; что во всеобщее свдніе о всемрномъ содйствіи было равномрно въ пристойныхъ мстахъ неоднократно публиковано и во вс города Тверской провинціи указы посланы; но что съ тхъ поръ той блой галки никто такъ уже и не видлъ.
— Пускай пошлетъ сейчасъ, кому слдуетъ, подтвердительные указы, — произнесла Анна Іоанновна съ рзкою ршительностью.
Не отходившая отъ ея кресла герцогиня Биронъ, наклонясь къ ней, шепнула ей что-то на ухо.
— Hm, ja, — согласилась государыня и добавила къ сказанному: — буде-же y Артемія Петровича есть и въ самомъ дл нчто очень важное, то можетъ передать его свтлости господину герцогу для личнаго мн доклада.
Камеръ-юнкеръ откланялся и вновь уже не возвращался.
Между тмъ къ императриц подошла камерфрау Анна Федоровна Юшкова и налила изъ склянки въ столовую ложку какой-то бурой жидкости.
— Да ты, Федоровна, своей бурдой въ конецъ уморить меня хочешь? — сказала Анна Іоанновна, впередъ уже морщась.
— Помилуй, голубушка государыня! — отвчала Юшкова. — Самъ вдь лейбъ-медикъ твой Фишеръ прописалъ: черезъ два часа, молъ, по столовой ложк. Выкушай ложечку, сдлай ужъ такую милость!
— Да вотъ португалецъ-то, докторъ Санхецъ, прописалъ совсмъ другое.
— А ты его, вертопраха, не слушай. Степенный нмецъ, матушка, куда врне. Ты не смотри, что на видъ будто невкусно; вдь это лакрица, а лакрица, что медъ, сладка.
— Сласти, Федоровна, для двокъ да подростковъ, а въ наши годы-то что тлу пользительнй.
— Да чего ужъ пользительнй лакрицы? Пей, родная, на здоровье!
— Дай-ка я за матушку нашу выпью, — вызвалася тутъ Буженинова, карлица-калмычка, и, разинувъ ротъ до ушей, потянулась къ подносимой цариц ложк.
Но подкравшійся къ ней шутъ д'Акоста подтолкнулъ ложку снизу, и все ея содержимое брызнуло въ лицо карлиц.
Новый взрывъ хохота царицыныхъ потшниковъ. Не смялся одинъ лишь Балакиревъ.
— Ты что это, Емельянычъ, надулся, что мышь на крупу? — отнеслась къ нему государыня.
— Раздумываю, матушка, о негожеств потхъ человческихъ, — былъ отвтъ.
— Уменъ ужъ больно! вскинулся д'Акоста. — Смяться ему, вишь, на дураковъ не пристало. Словно и думать не умютъ!
— Умный начинаетъ думать тамъ, гд дуракъ кончаетъ.
— Oibo! возмутился за д'Акосту Педрилло. — Скажи лучше, что завидно на насъ съ нимъ: не имешь еще нашего ордена Бенедетто.
— Куда ужъ намъ, русакамъ! Спасибо блаженной памяти царю Петру Алексевичу, что начальникомъ меня хоть надъ мухами поставилъ.
— Надъ мухами? — переспросила Анна Іоанновна. — Разскажи-ка, Емельянычъ, какъ то-было.
— Разскажу теб, матушка, изволь. Случалось мн нкоего вельможу (имени его не стану наименовать) не однажды отъ гнва царскаго спасать. Ну, другой меня, за то уважилъ бы, какъ подобаетъ знатной персон; а онъ, вишь, по скаредности, и рубля пожаллъ. Видитъ тутъ государь, что я пріунылъ, и вопрошаетъ точно такъ-же, какъ вотъ ты, сейчасъ, матушка:
"— Отчего ты, Емельянычъ, молъ, не веселъ, головушку повсилъ?
"— Да какъ мн, - говорю, — веселымъ быть, Алексичъ: не взирая на весь твой фаворъ, нтъ мн отъ людей уваженія, а нтъ уваженія оттого, что всхъ, кто теб служитъ врой и правдой, ты жалуешь своей царской милостью: кого крестомъ, кого чиномъ, кого мстомъ, а меня вотъ за всю мою службу хоть бы разъ чмъ наградилъ.
"— Чего-жъ ты самъ желаешь?" спрашиваетъ государь.
"Взялъ я тутъ смлость, говорю:
"— Такъ и такъ, молъ, батюшка: поставь ты меня начальникомъ надъ мухами.
"Разсмялся государь:
"— Ишь, что надумалъ! Въ какомъ разум сіе понимать должно?
"— А въ такомъ, говорю, — и понимать, что по указу твоему дается мн полная мочь бить мухъ гд только самъ вздумаю, и никто меня за то не смлъ-бы призвать къ отвту.
"— Будь по сему, говоритъ, — дамъ я теб такой указъ.
"И своеручно написалъ мн указъ.
