— Ваше высокопревосходительство… ваше высокопревосходительство…
Тотъ нахмурилъ брови.
— Эко запыхался, торопыга! А Тредіаковскаго такъ и не привезъ?
— Привезъ… уфъ! Онъ сейчасъ будетъ жаловаться вамъ на меня… Не слушайте его…
— Да что y тебя вышло съ нимъ?
— Я сказалъ ему, будто бы его вызываютъ въ Кабинетъ ея величества…
— Это зачмъ?
— Да чтобы онъ не артачился хать: нравомъ онъ очень ужъ амбиціонный…
— Ну?
— А когда онъ тутъ по дорог замтилъ, что везутъ его вовсе не въ Кабинетъ, то схватилъ меня за шиворотъ: "Ты куда везешь меня?" Да обозвалъ меня такимъ словомъ, что я не смю и выговорить…
— Ладно! дальше.
— Узнавши же отъ меня, что мы демъ на Слоновый дворъ по требованію вашего высокопревосходительства, но для какой надобности — мн, дескать, не вдомо, — онъ сталъ чертыхаться и общалъ принести на меня жалобу…
— Ладно, — повторилъ Артемій Петровичъ и обратился къ показавшемуся въ это время въ дверяхъ Василью Кирилловичу:
— Поди-ка-сь сюда, сударь мой, поди.
Піита нашъ, въ своемъ секретарскомъ мундир, при шпаг и съ треуголкой подъ мышкой, приблизился не безъ чувства собственнаго достоинства, но, при вид пылающаго гнвомъ взора перваго кабинетъ-министра, невольно растерялся. Путаясь въ словахъ, онъ сталъ объяснять, что вотъ этотъ самый юнецъ облыжно пригласилъ его въ Кабинетъ ея величества и привелъ тмъ его, Тредіаковскаго, въ великій страхъ, толь наипаче, что время уже позднее; что слъ онъ съ непутящимъ мальчишкой на извозца въ великомъ трепетаніи…
На этомъ, однако, объясненіе его было прервано Волынскимъ.
— Да какъ ты смешь называть моего посланца "непутящимъ мальчишкой"! Онъ исполнялъ только мое приказаніе, а понося его, ты отказываешь и мн въ должномъ решпект…
И неудовольствіе свое Артемій Петровичъ подкрпилъ двумя звонкими пощечинами, которыми (какъ заявлялъ впослдствіи самъ Тредіаковскій въ своей челобитной) "правое ухо ему оглушилъ, а лвый глазъ подбилъ". Хотя ручная расправа высшихъ съ низшими была тогда не въ такую ужъ рдкость, тмъ не мене, для секретаря "де ла сіянсъ Академіи", философа и стихотворца, такое обращеніе съ нимъ въ присутствіи всхъ членовъ коммиссіи и даже "подлыхъ людей" было нестерпимо; почему онъ и при дальнйшемъ разговор не выказывалъ требуемой субординаціи.
— Ну, а теперь къ длу, — заговорилъ снова Волынскій. — Въ голов y тебя хоть и сумятица неразборная, да есть все-таки нкій даръ слагать вирши.
— Сподобился божественной Иппокрены, — пробурчалъ съ нкоторою уже гордостью Василій Кирилловичъ, которому не могло не польстить признаніе за нимъ поэтическаго дара даже со стороны столь безпардоннаго государственнаго мужа.
— Ты это о чемъ? — спросилъ съ недоумніемъ Артемій Петровичъ, боле свдущій въ ученіяхъ западныхъ политиковъ, чмъ въ миологіи.
— Сподобился я, говорю, того животворнаго ключа, что забилъ изъ-подъ копыта парнасскаго коня, именуемаго Пегасомъ.
— Не при сей ли самой оказіи тебя и пришибло конскимъ копытомъ? Ну, да для дурацкой свадьбы, такъ и быть, можешь опять осдлать своего Пегаса.
— Такъ ли я уразумлъ ваше высокопревосходительство? Вамъ благоугодно, чтобы я сочинилъ стихи для дурацкой свадьбы?
— Ну да; на то ты сюда и вызванъ.
— Прошу отъ сего меня уволить, понеж дурацкія шутки благородному человку непристойны!
— А злостные пасквили сочинять пристойно? Еще учить меня вздумалъ, что пристойно, что нтъ!
И въ новомъ порыв раздраженія Волынскій (какъ выражено въ той же челобитной злосчастнаго стихокропателя), "всячески браня, изволилъ вновь учинить битіе по обимъ щекамъ въ три или четыре пріема".
— Говорить съ тобой, сквернавцемъ, я больше не стану, — сказалъ онъ. — Полковникъ Еропкинъ дастъ теб краткую матерію для твоихъ виршей. И чтобы на утріе, слышишь, он были готовы!
При своемъ благоговніи передъ Артеміемъ Петровичемъ за его заботы о благ родного народа, Самсоновъ былъ тмъ боле огорченъ его дикой выходкой. Чудака-учителя своего ему было искренно жаль; тотъ хотя и отказался давать ему уроки съ переходомъ его къ главному недругу Бирона, но все-таки продолжалъ снабжать его книгами. На слдующій день его огорченіе и жалость получили еще новую пищу.
По словамъ самого Тредіаковскаго, онъ, по возвращеніи домой, заслъ тотчасъ за сочиненіе заказанныхъ ему «виршей». Тутъ, "размышляя о своемъ напрасномъ безчестіи и увчьи, онъ разсудилъ поутру пасть въ ноги его высокогерцогской свтлости".
Однако, и на этотъ разъ ему не повезло. Не дождался онъ еще выхода Бирона въ «антикамеру», какъ вошелъ Волынскій. При вид Тредіаковскаго, явившагося, очевидно, искать противъ него защиты y временщика, Артемій Петровичъ не могъ сдержать своего горячаго нрава, снова далъ волю своимъ рукамъ, посл чего отправилъ бднягу на Слоновый дворъ, гд нижніе служители сорвали съ него рубашку и "били его палкою безчеловчно, такъ что спина, бока и лядвеи его вс стали какъ уголь черный". Затмъ онъ былъ запертъ до утра на хлбъ и на воду въ «холодную», служившую обыкновенно для вытрезвленія подобранныхъ на улиц въ пьяномъ вид обитателей Слоноваго двора.
