— Напротивъ, — отвчалъ Артемій Петровичъ: — тобой я какъ нельзя боле доволенъ и потому не хотлъ бы губить тебя вмст съ собой. Покамстъ ты ничмъ еще не опороченъ, а я (онъ мрачно усмхнулся), я — государственный преступникъ! Но и тебя, совсмъ ужъ безвиннаго, мои злоди могутъ притянуть къ отвту: вдь послдняя моя докладная записка государын переблена твоей рукой. Сегодня меня допытывали, кто ее переписывалъ. Я отвчалъ, что самъ. Мн, понятно, не поврили: мой почеркъ имъ слишкомъ хорошо извстенъ.
— Но они должны же понимать, что вы хотли одного добра…
— Видитъ Богъ, что такъ, да не задалось! Имъ-то разв нужно добро? Злой человкъ — врагъ добра. Имъ надо было утопить меня въ болот — и утопятъ; самъ себя за чубъ уже не вытащишь! Теперь мн осталось одно — выдержать до конца. Ты же еще молодъ, и путь въ теб, я чаю, будетъ. Посему теб надо спасаться, и теперь же.
Глаза Самсонова наполнились слезами.
— Нтъ, Артемій Петровичъ, — сказалъ онъ:- простите, что я прямо васъ такъ называю, — въ бд я васъ уже не покину; пусть они длаютъ со мной тоже, что хотятъ…
— Эхъ, милый ты человкъ! Мн-то ты этимъ вдь ни чуть не поможешь. Меня все равно возьмутъ въ застнокъ, а изъ застнка одна дорога — подъ топоръ.
Волоса y Самсонова отъ ужаса шевельнулись на голов.
— Да быть этого не можетъ! — въ отчаяньи вскричалъ онъ. — Вдь государыня же знаетъ, какъ вы ей преданы…
— Жалуетъ царь, да не жалуетъ псарь. А теперь я и ея величества благопріятства лишился. Умлъ я жить — сумю и умереть. Теб же быть щитомъ я уже не могу, и оставаться теб y меня нельзя ни одного часу. Какъ бы вотъ теб только выбраться изъ дома: y всхъ выходовъ караулъ поставленъ.
— Какъ-нибудь да выберусь, это ужъ моя забота… — пробормоталъ со вздохомъ Самсоновъ. — Но не могу ли я что сдлать, если не для васъ самихъ, то хоть бы для вашихъ дтокъ? Когда васъ (не дай Богъ!) уже не станетъ, кому пещись о сироткахъ? Не дадите ль вы мн отъ себя къ кому-либо записочку…
— Спасибо, любезный, за добрую мысль. Постой-ка, дай пораздумать…
Склонившись головой на руку, Волынскій погрузился въ думу.
— Да! никого другого въ виду нтъ, — заговорилъ онъ снова. — Самые близкіе мн люди вс сидятъ точно такъ же ужъ подъ арестомъ. За другими единомышленниками моими, я увренъ, установленъ тоже строгій надзоръ, да и сами они отъ тебя теперь, пожалуй, открестятся. Есть въ Петербург одинъ только человкъ, очень сильный и вн всякихъ подозрній: это — фельдмаршалъ графъ Минихъ. Онъ хоть и изъ нмцевъ, но не клевретъ Бирона и служить русскому престолу врой и правдой. Со мной онъ всегда тоже ладилъ, и исполнитъ, уповаю, мою предсмертную просьбу: не оставить моихъ малютокъ.
Взявъ перо и бумагу, Волынскій сталъ писать. Дописавъ, онъ вложилъ записку въ конвертъ, запечаталъ и отдалъ Самсонову.
— Въ письм къ фельдмаршалу я кстати помянулъ и о теб, - сказалъ онъ: — лучшаго покровителя теб не найти; а такъ какъ обыска y него, наврно, не будетъ, то въ дом его ты какъ y Христа за пазухой.
— Премного благодаренъ, сударь! Но не во гнвъ спросить: чмъ я буду y него? такимъ же крпостнымъ человкомъ?
— Пишу я ему, что самъ бы далъ теб сейчасъ вольную, но что это теб ни къ чему бы не послужило: тебя все равно забрали бы въ тайную канцелярію и — аминь! Такъ вотъ я передаю тебя на собственное его усмотрніе: что онъ поршитъ съ тобой, то и благо. Корыстолюбивъ онъ (что грха таить!), зло жаденъ къ деньгамъ (у кого нтъ своей слабости!), но не криводушенъ и справедливъ. Самъ ты только служи ему такъ же честно, какъ мн, - и онъ тебя, врно, не обидитъ. Ну, а теперь простимся…
Когда тутъ Самсоновъ припалъ губами къ протянутой ему рук, Артемій Петровичъ наклонился надъ нимъ и поцловалъ его въ голову.
— Дай Богъ теб всякаго успха, а меня не поминай лихомъ!
Это были послднія слова, которыя слышалъ въ своей жизни Самсоновъ изъ устъ великаго патріота, заране уже обреченнаго на позорную смерть.
Въ настоящее еще время существуетъ въ самомъ близкомъ сосдств отъ Невскаго проспекта Волынскій переулокъ названный такъ при Аннъ Іоанновн по ея первомъ министр. Проходитъ этотъ переулокъ, параллельно Невскому, отъ рки Мойки до большой Конюшенной, и все пространство по правую его сторону принадлежало нкогда Артемію Петровичу Волынскому. Главное зданіе, въ которомъ жилъ самъ Волынскій, выходило на Конюшенную; надворныя же строенія тянулись до самой Мойки; причемъ незанятые постройками промежутки вдоль переулка отдлялись отъ него высокимъ досчатымъ заборомъ. Въ забор имлись дв калитки; но передъ каждой изъ нихъ во двор расхаживалъ часовой съ ружьемъ; а по переулку взадъ и впередъ разъзжалъ конный жандармъ. Такимъ образомъ, всякая попытка Самсонова перелзть черезъ заборъ была бы, по всей вроятности, замчена часовыми, а жандармъ не преминулъ бы тотчасъ нагнать бглеца. Приходилось пуститься на уловку — отвлечь вниманіе часовыхъ и завладть лошадью жандарма.
Взявъ изъ поставца въ столовой полный штофъ тройной водки и чарку, Самсоновъ спустился во дворъ и направился къ одной изъ калитокъ.
