Во второй половин апрля солнце заходить въ Петербург довольно поздно — около 8-ми часовъ вечера. Когда описанная сейчасъ скачка съ препятствіями пришла къ концу, солнце было уже за горизонтомъ; но темноты еще не наступило, а потому хать къ дому графа Миниха прямымъ путемъ по набережной y всхъ на виду было бы безразсудно.
Проскакавъ внизъ по Кадетской линіи до большого проспекта, Самсоновъ завернулъ по проспекту налво, а когда миновалъ нсколько линій, то взялъ опять направо и мчался такъ все впередъ, пока не достигъ Малаго проспекта.
Здсь въ т времена была еще почти сплошная дичь и глушь: кое-гд лишь убогій домишко, а то заборы, огороды или по-просту пустыри, поросшіе кустарникомъ.
Весь Малый проспектъ, и вверхъ и внизъ, точно вымеръ; свидтелей, значить, не было. Сойдя съ лошади, Самсоновъ потрепалъ ее сперва въ благодарность по ше; потомъ сорвалъ съ куста добрый хлыстъ (плетку во время паденія онъ потерялъ), повернулъ лошадь головой въ сторону большой Невы и вытянулъ ее хлыстомъ. Неприготовленная къ такому обращенію посл испытанной только-что ласки, она сдлала воздушный прыжокъ и ускакала вонъ.
Теперь только Самсоновъ оглядлъ свое платье: сверху до низу оно было забрызгано, замазано уличною грязью. Онъ взялся за голову: и картуза на немъ уже не было! Ну, какъ въ такомъ видъ предстать передъ фельдмаршаломъ?
На помощь ему пришла сама природа. Съ Ладожскаго озера нагнало дождевую тучу, закрапалъ дождь и вдругъ полилъ какъ изъ ведра.
Подставляя подъ ливень, какъ подъ душъ, то лицо и грудь, то бока, то спину, Самсоновъ смылъ съ себя вс слды улицы, а затмъ, въ виду сгустившихся уже сумерекъ, ршился двинуться къ конечной своей цли. Четверть часа спустя онъ входилъ подъ колоннаду крыльца фельдмаршалскаго дома. У входа горли два масляныхъ фонаря, а потому стоявшій за стеклянною дверью швейцаръ могъ хорошо разглядть всю неприглядную фигуру юноши, съ непокрытой головы и всей одежды котораго вода бжала ручьями. Поэтому же онъ встртилъ входящаго далеко нелюбезно:
— Чего лзешь параднымъ ходомъ! Еще наслдишь тутъ y меня…
— Ужъ не взыщи, почтеннйшій, — съ скромною развязностью извинился Самсоновъ, хотя сердце подъ камзоломъ y него сильно стучало. — Я къ его сіятельству фельдмаршалу по самонужнйшему длу. Ну, ужъ погодка!
— А картузъ твой гд?
— Картузъ?.. Да на мосту, вишь, втромъ съ головы сорвало и въ Неву снесло.
— Гмъ… — промычалъ съ нкоторою какъ бы недоврчивостью швейцаръ. — Да какъ я пущу тебя къ его сіятельству въ такомъ обличь? Тебя кто послалъ-то?
"Кого ему назвать? Назову-ка сына фельдмаршалскаго; вдь, онъ каждый день, почитай, дежуритъ въ Зимнемъ дворц."
— Послалъ меня къ своему родителю молодой графъ; государыня его нынче дольше задержала…
— Почто же ты о томъ сряду не сказалъ? Ты малый, не финтишь ли?
Въ это время къ крыльцу подкатила карета.
— Да вотъ и самъ молодой графъ! воскликнулъ швейцаръ и выбжалъ на улицу.
Сквозь стеклянную дверь Самсонову было видно, какъ швейцаръ, открывъ карету и высадивъ своего молодого господина, началъ что-то наскоро ему докладывать.
"Смлость города берегь!" — сказалъ себ Самсоновъ и сталъ y самаго входа.
Такимъ образомъ, молодой Минихъ, входя, тотчасъ его увидлъ.
— Это онъ и есть? — спросилъ онъ швейцара.
— Онъ самый, ваше сіятельство.
— Ты что это наплелъ на меня? — обратился онъ къ Самсонову. — Да постой, лицо твое мн словно знакомо…
— Ваше сіятельство не разъ уже меня видли, — отвчалъ Самсоновъ и прибавилъ шопотомъ: — Присланъ я къ господину фельдмаршалу подъ кровомъ глубочайшей тайны, дабы чести его порухи не было.
— Отойди-ка, — сказалъ Минихъ швейцару. — Кто жъ это прислалъ тебя?
— Артемій Петровичъ Волынскій.
При имени павшаго въ немилость кабинетъ-министра молодой графъ поблднлъ и нахмурился.
— Ты, врно, съ письмомъ отъ него? — спросилъ онъ.
— Съ письмомъ; но мн велно передать его въ собственныя руки вашего батюшки.
— Я уже передамъ; а ты здсь обождешь.
И, взявъ письмо Волынскаго, сынъ фельдмаршала удалился.
Минуты ожиданія были для Самсонова томительны и страшны.
"А ну, какъ старый графъ не захочетъ ввязаться въ это дло и отошлетъ меня назадъ, или просто прикажетъ арестовать меня?"
Ждалъ онъ, пожалуй, десять, много двадцать минутъ, но протянулись, сдавалось ему, цлые часы, пока не явился наконецъ денщикъ и не повелъ его съ собой. Поднявшись по широкой, устланной ковромъ лстниц во второй этажъ, они черезъ пріемную прошли въ графскій кабинетъ. Освщался кабинетъ столовой лампой, покрытой большимъ абажуромъ, а потому въ немъ царилъ мягкій полусвтъ.
