О, поведай тогда Ашалинда ему свою историю целиком, без утайки — он вернул бы ей все, что она потеряла, вернул бы в ту же секунду: и голос, и лицо, и память, освободил бы ее от мук лангота. Но что потом? Она вспомнила бы месторасположение Ворот и показала бы Ангавару-Торну обратный путь в его Королевство. А он раз и навсегда бы прекратил изображать простого смертного — и она никогда не пережила бы той незабвенной радости Каэрмелора, тех благословенных дней просто не было бы — дивных дней, самых дорогих сердцу воспоминаний.
Теперь Ашалинде было совершенно ясно: тогда Торн не знал, кто она такая, даже не подозревал. Не подозревал вплоть до самого прощания. Уж верно, знай он ее историю, то не упустил бы шанса поскорее все выяснить.
Много ли известно ему теперь? Считает ли он, будто Морраган преследует Ашалинду лишь ради мести, или проведал, что она прошла через Ворота Королевства и может найти путь назад?
Ибо Торн-Ангавар, несмотря на все свое могущество, второй раз утратил возлюбленную. Морраган наслал Трех Воронов Войны разбить защитные барьеры Тамхании, пробудить дремлющее в глубинах острова разрушительное пламя. Но что же стало с королем Светлого королевства после гибели Туманного Острова? Почему он не искал нареченную, не перевернул в поисках и небо, и моря, и землю — почему не пустил в ход власть над стихиями? Потому ли, что Ашалинда так успешно изменила облик и замаскировалась, или потому, что ему более не было до нее дела?
Сидя за инкрустированным столиком, уставленным шкатулочками с драгоценными заколками и гребнями, Кейтри гляделась в зеркало, пока Ашалинда расчесывала спутанные темно-русые пряди волос девочки. Вот так же сплетались и расплетались воспоминания самой Ашалинды, воспоминания о Торне — о тех словах, что были сказаны между ними, и о тех, что так и остались невысказанными.
«Торн — это мое дайнаннское имя», — сообщил он ей при первой же встрече, в лесах Тириендора. Он даже не думал выдавать себя за Джеймса Д'Арманкорта. Его потрясающая красота, окружавшая его аура силы и могущества, его охотничьи таланты и успехи в любом деле, даже то, как ястребы и прочие птицы и звери повиновались ему, — все это уже давным-давно, в топких лесах Мирринора, заставило девушку задуматься, не течет ли в жилах Торна кровь Светлых. При помощи языка жестов она поделилась этой мыслью с Диармидом, но тот решительно опроверг ее.
—
И вот, кстати, еще одна загадка: если Светлым невыносимо прикосновение холодного железа, почему же члены их королевского рода неподвластны общему проклятию? Неужели их могущество способно преодолеть их же собственное естество?
— Пожалуйста, скажите, о чем вы так задумались? — жалобно спросила Кейтри.
— Я? О Светлых. О Торне — то есть Короле-Императоре.
— Только не кляните себя, что полюбили его, — проговорила Кейтри. — Сдается мне, от вас тут мало что зависело. Все чужаки так прекрасны, что и не описать словами. Матушка, бывало, рассказывала мне о них всякие истории. Они так устроены, что мы, смертные, просто не можем их не любить. И чем больше они перед нами раскрываются, тем сильнее мы их любим. Наш род всегда тянется к их роду. А иногда и наоборот выходит.
Пред мысленным взором девушки вновь яркой искрой возник образ Торна. Воспоминания наполняли ее и радостью, и печалью одновременно.
— Все союзы меж смертными и бессмертными обречены окончиться трагедией, — пробормотала Ашалинда.
С ресниц ее сорвалась сверкающая слеза.
Но, не коснувшись волос девочки, блестящая капля остановилась, легла на ладонь Моррагана и превратилась там в бриллиант. Принц-Ворон сжал руку и швырнул драгоценность в воздух — белая чайка раскрыла крылья и унеслась прочь.
— Слеза по Ангавару, — негромко произнес Светлый. Отражение его в зеркале мерцало темным пламенем. — Пожива для Орла.
