На следующий день Таня «отправилась к бабушкиной племяннице — тете Дусе… Евдокия Петровна Арсеньева жила в коммунальной квартире на Лафонской улице (дом 1а, комната 3), которая называлась так по фамилии одной из начальниц Смольного института. В 1924 году она была переименована в улицу Пролетарской диктатуры, но горожане по-прежнему продолжали называть ее Лафонской»[282]. Расстояние для голодного ребенка неблизкое. Но уже что-то менялось в сопротивляющемся Городе.
«„Ленинградская правда“ напечатала 12 апреля постановление „О возобновлении пассажирского трамвайного движения“. Началась нормальная эксплуатация пяти маршрутов. С Васильевского острова к Лафонской улице можно было доехать на трамвае двенадцатого маршрута»[283].
Евдокия Петровна была коренной ленинградкой. После смерти родителей в 1918 году их разлучили с сестрой Ольгой. Евдокия отправилась нянькой в деревенскую семью, а Ольгу поместили в детский дом в Царском Селе. Еще до войны сестры нашли друг друга и приняли совместное решение вернуться в Ленинград. Евдокия Петровна устроилась работать на слюдяную фабрику. Вынужденная разлука сделала ее характер нелюдимым, замкнутым, и дороги сестер во взрослой жизни вновь разошлись.
Вещей с собой Таня не взяла. Исключение составила небольшая лакированная шкатулка с красивой палехской росписью, в которой хранились мамина свадебная фата, венчальные свечи, свидетельства о смерти Савичевых и… блокнот.
«С Васильевского острова тетя Дуся перевезла в свою комнату на хранение многие вещи Савичевых и взяла опекунство над Таней. Уходя на работу, отправляла ее на воздух, на солнце, а комнату запирала на ключ. Нередко случалось, по возвращении заставала Таню, спящую прямо на лестнице.
Дистрофия прогрессировала, необходимо было срочно помещать Таню в стационар. И в начале июля 1942 года тетя Дуся, сложив с себя опекунство, определила ее в детский дом № 48 Смольнинского района, который готовился тогда к эвакуации в Горьковскую область»[284].
Об отношении тетки к Тане Савичевой мы можем почерпнуть скудную информацию из письма Василия Крылова Нине Савичевой, находившейся в эвакуации вместе с заводом.
«Дорогая Ниночка!
Какое счастье, что ты нашлась. Меня ведь, как и тебя, внезапно, прямо из цеха отправили — Оказывается, мы совсем рядом трудились. — Потом нашу бригаду откомандировали в — В общем, вернулся не скоро, мои уже не надеялись, что живой.
Получив твое письмо, сразу пошел к вам и узнал от соседей, что все Савичевы — а Таню забрала к себе со всеми вещами Арсеньева Евдокия Петровна. Наведя справки, пошел на Лафонскую. Квартира в бельэтаже. Танюша спала прямо на лестнице. Тетка, уходя на работу, запирает комнату, боится за барахло.
Танюша здорово вытянулась, но очень худая и неухоженная, больная. Очень обрадовалась, что ты жива-здорова и хорошо устроилась в колхозе. Рассказала, как вся ваша семья — один за другим. Я, как назло, забыл дома твой адрес, договорились, что принесу в другой раз, но выбраться скоро не — и хотелось поднакопить хлеба, продуктов каких-нибудь. У нас с этим, — Нина? Прости, но больше я Танюшу не видел. Десятого или одиннадцатого июля тетка сдала ее в детдом, сложив с себя опекунство. Очень что-то недолго оно продолжалось… Детдом срочно был — на Большую землю. Куда точно, узнать не удалось. Арсеньева Е. П. и на порог не пустила. Разговаривала так, будто я ее грабить пришел.
Ниночка, не переживай особенно! Это хорошо, что Танюшу вывезли. Сейчас идет — Кроме того, — Но мы все равно выстоим! Думал обрадовать тебя, а вышло наоборот. Прости.
Жду в Ленинграде!
12. VI/.42 г. Твой верный…» [285]
Прочерками обозначены слова и фразы, зачеркнутые, скорее всего, военной цензурой.
Это письмо говорит нам об одной простой вещи: Таня узнала, что ее сестра жива. То есть обрела хоть какой-то смысл жизни, понимая, что не одна осталась на этом свете, что есть небольшой, но шанс встретиться, воссоединиться. Что сестра узнает, не бросит и найдет…
Во второй половине июля детский дом № 48 был эвакуирован из Ленинграда. 140 детей вырвались из блокадного кольца. Вместе с ними была и Таня. «Эшелон, в котором находились ленинградские дети, неоднократно попадал под бомбежки и только в августе 1942 года прибыл, наконец, в село Красный бор, расположенное в 25 километрах от Понетаевки{34}. Детей разместили в одном из зданий средней школы, где они должны были пройти двухнедельный карантин. 140 истощенных, больных и раненых, измученных тяжелой дорогой ребятишек выхаживало все село»[286].
