– Этот – не мой. – Беженка покачала головой, указав на одного из спящих на лежанке мальчишек. – С нами баба молодая была, на последних сроках в тягости. Жена Охотника из Китеж-града. Сама – не из русичей, степнячка с юга откуда-то. По-нашему смешно говорила, слова коверкала. По дороге стало ей худо, в лесу она парнишкой этим и разродилась – и кровью изошла, померла. Думали мы, и мальчишка не жилец: слабенький был совсем.
Пахом и Зоряна переглянулись.
Двадцать с лишним лет прошло уже с их свадьбы, а детей они так и не нажили. И к знахаркам в Овражье Зоряна ездила, и Матушке-Земле горячо молилась – ничего не помогло. Народу в избе у них хватало, хозяйство большое: с ними жил еще женатый племянник Пахома, и его ребятишки называли старосту со старостихой дедом и бабкой. Но по ночам Зоряна, баба бойкая и говорливая, одна из первых на селе сказочниц, до сих пор, бывало, плакала в подушку.
Взять в дом сироту, который остался без отца да матери, ей мужа долго упрашивать не пришлось.
О том, что он Пахому и Зоряне – приемный сын, сам Терёшка узнал давно. Совсем несмышленышем он, бывало, приставал к Зоряне: почему в избе у них все чернявые да темноглазые, один он – рыжий и с голубыми глазами? Та отшучивалась: «У нас с твоим тятькой долго детей не было – вот и сделали мы колодочку, завернули ее в пеленочку, качали да прибаюкивали, и вместо колодочки стал расти у нас сыночек Терёшечка. А колодочка та, видать, была осиновая – ну а у осины листья по осени всегда скрасна рыжими становятся».
Правду первым выпалил Терёшке в лицо сосед Гринька, которому шестилетний мальчонка разбил в драке нос: тот, вредный пухлый детина на два года его старше, плутовал и задирал малышню, когда играли они в волотовы городки за околицей. После того и рассказали Терёшке дома, что он – сирота, младенцем оставленный в селе на воспитание спасшимися из сгоревшего пограничного острога. Но то немногое, что Пахому с женой самим было ведомо о его отце да матери, от него еще долго утаивали.
Как их звали, Охотника из Китеж-града да его степнячку-жену, беженцы из Каменца сами не знали. Вспоминали только: Охотник был парень молодой, веселый, отчаянный да рыжий, жена его – тоненькая и голубоглазая. И любили они, видать, друг друга крепко. Одна из баб рассказала: прощаясь со своей ненаглядной, Охотник снял с себя и надел ей на шею свой знак защиты души – серебряный крест-секирку на плетеном ремешке. И еще отдал, сняв с пояса, охотничий нож со знаком Китеж-града на рукояти.
А двое уцелевших ратников, догнавшие беженцев потом, в дороге, принесли юной степнячке горькую весть: пал Каменец, когда, высадив ворота, хлынула нечисть в горящую крепость по мосту через ров. Что случилось с остававшимися там защитниками – о том уцелевшие не ведали, но полагали, что ушел неведомый отец Терёшки на Ту-Сторону, в Белояр, жизнь свою отдав за други своя и взяв с врагов плату недешевую.
– Может, и неладно мы сделали, что всё это от тебя скрывали – ты уж не серчай на нас, сынок, – сказал Пахом Терёшке, отдавая ему отцовский нож и ножны к нему – потертые, немало на своем веку повидавшие, из прочной, тонко выделанной дорогой кожи. – Прикипели мы к тебе сердцем – вот и боялись: если в Китеже всё узнают, у нас тебя отберут. Но теперь ты не малец бесштанный, а отрок уже, и правду дальше скрывать – не по заветам. Коли надумаешь в Китеж-град податься, о родне порасспросить – так тому и быть. Только помни: тебе одному, парень, отныне решать, какую дорожку от этой росстани[18] выбирать да торить. Из дома не гоню, упаси Белобог: ты для нас – родной.
Этот разговор они с Пахомом сохранили в тайне и от Зоряны, и от других домашних. А Терёшка после того отпросился из дома навестить развалины Каменца, где остался его отец. Пахом удерживать не стал, отпустил. Знал он наверняка, что ничего там мальчишка не найдет – вражины из худовского племени, прошедшие тогда по перевалу, острог разорили до основания, даже стены обрушили… Так и случилось – пришел Терёшка к указанному месту возле Леворожского перевала, походил-посмотрел, да понял, отчего русичи Каменец забросили – нечего там было отстраивать, ничего не осталось, кроме усыпанного камнями большого холма…
Вернувшись, две ночи проворочался Терёшка на полатях без сна – и крепко решил для себя: в Китеж он все-таки поедет. Дорога назад ему не заказана, Пахома с Зоряной он всегда почитать будет, как родных отца да мать, но пока не узнает, кто жизнь ему дал и кто носил этот нож прежде на поясе, не будет ему больше покоя. Да и, чего уж скрывать, давно Терёшке хотелось увидеть: какой он, белый свет за опушкой Мохового леса, какими чудесами да дивами дивными полнится? Шутка ли, дальше Толучеева за свои пятнадцать лет парень и не выбирался ни разу, а потому и мечталось ему и белый свет посмотреть, и себя показать.
