– Левее давай, – кивнул он Неждану.
Подкарауливавшая добычу на краю донной ямы, в зарослях кувшинок, большая черная щука походила на толстое бревно-топляк. Она метнулась было в сторону, но хорошо рассчитанный сильный удар остроги оказался проворней. Вода вскипела, лодка едва не черпнула бортом, вскрикнул Фролка, а острогу чуть не вырвало у Терёшки из рук – и он навалился на нее, прижимая ко дну. Ощутил, как неохотно сдававшаяся рыбина пошла тише – и принялся медленно подтягивать острогу к себе.
От удара хвоста поверхность воды раскололась брызгами, и тут уж и они с Нежданом едва сдержали крик восторга. На остроге, которую Терёшка с трудом вытащил из воды, трепыхалась, сверкая беловатым брюхом, пятнистая, острорылая, с темной прозеленью на боках донная щука.
Зубья остроги вонзились хищнице в спину точнехонько в трех пальцах от головы. Таким ударом может гордиться даже взрослый охотник на крупную рыбу: хребет добыче он перебивает сразу.
– Ну и здорова же, – выдохнул Неждан. – Ох, и мастак ты рыбу бить, Терёха!
Они вытянули лодку на песчаный скат лесистого берега неподалеку от омутка, подарившего столь богатый улов. Было близко к полуночи, и над лесом поднималась медно-красная ущербная луна. В камышах переквакивались лягушки – хоть уже и не так горласто, как летом.
Взяли они на острогу шесть крупных щук, трех помельче, пару больших жерехов – и еще набили лещей и окуней на уху. Можно было отправляться домой, но не хотелось, к тому же хозяйственный Неждан захватил с собой хлеб, соль в тряпице и пару луковиц – будто загодя знал, что останутся они у реки уху варить. Терёшка на правах старшего велел Неждану развести костер на полянке за густыми кустами, где сушняка много, а комаров поменьше, чем на самом берегу. Фролке поручил набрать в котелок воды и помочь брату у костра. А сам остался у лодки чистить рыбу, напомнив себе, что и уснувших щук надо бы выпотрошить, вырезать жабры и набить им брюхо осокой и крапивой.
Поленья, уложенные на козу, почти прогорели, но света от них хватало. Руки споро и ловко занимались привычной работой: с ней он управился бы даже с закрытыми глазами. И Терёшке вновь подумалось: нож, которым он сейчас потрошил рыбу, пластая ее, как масло, словно для него и делан. Округлая рукоять из мелкослойной красноватой древесины дикой яблони лежала в ладони удобно, как родная.
Такая рукоять охотничьего ножа, прочная и легкая, не скользит в руке от крови и не холодит пальцы на морозе. Под стать ей был и клинок – широкий, в полторы пяди длиной, из разделанной под синь стали, с заточенным, чуть вогнутым скосом обуха. У переднего упора, защищающего кисть руки, в украшенную знаком рогатой лунницы серебряную обоймицу рукояти был вставлен прозрачный, василькового цвета камень.
Зоряна, жена Пахома, долго ворчала, когда весной староста отдал этот нож Терёшке: вещь, мол, дорогая, боярскому сыну впору – пускай лучше лежит пока в сундуке, целей и сохраннее будет. Но тот отрезал: «Раз это парнишкиного родного отца нож – значит, парнишке им и владеть».
Горелые Ельники были селом глухим и небольшим, в округе о нем прямо говорили: «У худа на куличках». Стояло оно под сенью вековых чащоб Мохового леса, и к соседям в Овражье, Толучеево и Лудово мужики отсюда выбирались редко. Разве что на осенний торг да в праздники – родню повидать. Жили тут тихо. Сеяли овес, рожь и лен, а всего больше кормились от леса и реки Медведицы, бравшей начало в Рогатых горах и впадавшей в Зеленое озеро. Местные мужики рыбачили да охотились, осенью окрестные болота были красными от клюквы, а в лесу не переводились грибы да брусника с черникой. И с местными лесными и водяными духами в Горелых Ельниках тоже ладили.
Только вот пятнадцать лет назад, тоже осенью, пришли в село недобрые вести. Эти края всегда слыли неспокойными: южное пограничье всё-таки. В глуши-то Мохового леса набегов степняков из-за гор и разбойников, пошаливавших в межевых землях между Русью и Алыром, можно было не бояться. Но не зря по указу из Великограда поставили в этих местах, у Кулиговского тракта, Пахмурную заставу, оберегавшую от всякого лиха южные рубежи Руси. А у подножия Рогатых гор, у Леворожского перевала стояла еще одна пограничная крепостца, острожек Каменец.
В ту осень граница заполыхала. Даже самые древние старики не помнили, когда в последний раз появлялись в Рогатых горах шайки худов и бедаков, потому и княжеские дружинники на Пахмурной заставе и в Каменце никак не ждали, что придется им с этой невесть откуда взявшейся нечистью столкнуться в бою.
Мирные люди бежали от войны, часть несчастных с границы приютили и в Горелых Ельниках. Среди тех, кто заночевал в избе у Пахома с Зоряной, была крепкая рослая молодуха – вдова одного из погибших на стенах Каменца ратников. Даже тяжкий путь через чащобы из нее до конца силы не вытянул. А ей ведь приходилось еще и о двух грудных младенцах заботиться.
– Слава светлым богам, хоть ты, сердешная, жива осталась, – всхлипнула Зоряна, выслушав ее рассказ. – Да своих близняшек уберегла.
