Он не учел лишь одного: не все они были всадниками. Не гнушались ростовщичества и сенаторы, хотя их положение исключало участие в любой коммерческой деятельности, в особенности в столь неприглядной. В числе их был и Луций Кассий, народный трибун. С первыми всполохами войны он начал давать деньги в рост, так как его состояние едва покрывало сенаторский ценз. Но шансы Рима на победу постепенно уменьшались, и Кассий обнаружил, что ему все должны, что платежи не поступают, а новые цензоры вот-вот станут интересоваться его деятельностью. Луций Кассий был вовсе не самым крупным ростовщиком в сенате и к тому же самым молодым. Оказавшись на грани отчаяния и не питая по своей природе никакого уважения к законам, Луций Кассий начал действовать не только ради себя, но и от имени всех ростовщиков.
Азеллион был авгуром и одновременно занимал должность городского претора, поэтому он регулярно наблюдал предзнаменования с подиума храма Кастора и Поллукса. Через несколько дней после стычки с ростовщиками он, как обычно, следил за предзнаменованиями, но вдруг заметил, что у подножия храма собралось куда больше народа, чем приходит обычно на Форум поглазеть на авгура.
Когда Азеллион поднимал чашу, чтобы совершить жертвоприношение, кто-то швырнул в него камень. От удара, угодившего Азеллиону чуть выше левой брови, авгур пошатнулся и выронил чашу, которая запрыгала вниз по ступеням, окропляя их священной водой. За первым камнем полетел второй, третий – настоящая туча камней. Азеллион пригнулся, накрыл голову своей пестрой тогой и инстинктивно бросился к храму Весты. Но часть толпы, которая могла бы спасти авгура, разбежалась, чуть только стало ясно, к чему шло дело. Разъяренные ростовщики, затеявшие это злодеяние, встали на пути Азеллиона, отрезав путь к убежищу у священного очага Весты.
Несчастному городскому претору оставалось только одно – метнуться по узкому проулку, известному как спуск Весты, к лестнице Весталок и вверх, на Новую улицу, которая шла выше по холму над Форумом. Азеллион, спасаясь от распаленных ростовщиков, мчался из последних сил по Новой улице мимо таверн, которые посещают завсегдатаи Форума и Палатина. С криками о помощи Азеллион вбежал в заведение Публия Клоатия.
Но никто не пришел ему на помощь. Четыре человека схватили Клоатия и его помощника и крепко держали их, пока остальная толпа растянула Азеллиона на столе, словно жертвенное животное. Один из разбойников перерезал Азеллиону горло с таким пылом, что нож задел шейные позвонки. Так умер городской претор – в таверне, на столе, залитом его кровью. А Публий Клоатий лишь всхлипывал и клялся, что ни один человек из толпы ему не знаком! Ни один!
Да и никто в Риме, как выяснилось, их не знает. Возмущенный не только убийством, но и совершенным святотатством сенат назначил награду в десять тысяч денариев за сведения, которые привели бы к задержанию убийц, умертвивших авгура в полном облачении во время совершения им официальной церемонии. За восемь дней никто не сказал и слова. Тогда сенат объявил, что вдобавок к деньгам соучастник преступления получит прощение, раб или рабыня – свободу, вольноотпущенников обоего пола было обещано приписать к сельской трибе. Но ответа так и не последовало.
– Чего еще тут ждать? – обратился Гай Марий к юному Цезарю, с которым они делали следующий круг по садику перистиля. – Разумеется, ростовщики замели следы.
– Вот и Луций Декумий то же говорит.
Марий остановился.
– И часто ты беседуешь с этим негодяем, Цезарь? – сердито спросил Марий.
– Да, Гай Марий. Он как никто знает все обо всем.
– По большей части о том, что не предназначено для твоих ушей, готов поклясться.
Цезарь только хмыкнул:
– Мои уши росли в Субуре, как и я сам. Вряд ли что-то может оскорбить мой слух.
– Дерзкий мальчишка! – Тяжелая правая рука отвесила мальчику невесомый подзатыльник.
– Этот сад стал нам тесен, Гай Марий. Если ты и правда хочешь, как встарь, пользоваться левой рукой и ногой, нам надо ходить больше и быстрее. – Эти слова были произнесены твердо и веско, тоном, не допускавшим возражений.
Но не тут-то было.
– Я не покажусь в Риме в таком состоянии, – взревел Гай Марий.
Цезарь отпустил руку, которой крепко держал Мария, и великий человек заковылял дальше сам. Когда перспектива падения казалась уже неизбежной, мальчик подлетел к нему и с неправдоподобной легкостью подхватил грузное тело. Марий не переставал поражаться силе своего маленького поводыря и умению точно угадывать, что, как и когда нужно делать.
