Битва за Рим полностью

– Гай Марий, я не зову тебя дядей с тех пор, как начал ходить сюда, потому что удар, который ты пережил, сделал нас почти равными. Твое dignitas уменьшилось, мое же возросло. Мы равны. Но кое в чем я точно тебя превосхожу, – сказал мальчик без всякого страха. – Моя мать упросила меня, да и я сам думал, что смогу помочь великому человеку, – вот почему я жертвую своим свободным временем и навещаю тебя, чтобы ты вновь начал ходить и не умирал от скуки один. Ты отказался лежать и слушать, как я тебе читаю. Все твои истории я уже слышал. Я знаю каждый цветок, каждый куст, каждую сорную травинку в этом саду. И скажу тебе прямо: этот сад стал нам слишком тесен. Завтра мы выйдем из дома и дойдем до спуска Банкиров. Можем подняться вверх, к Марсову полю, можем спуститься вниз, к Фонтинальским воротам, – мне все равно, но завтра мы выйдем из дома.

Грозные темные глаза заглянули в безмятежные голубые: как ни пытался Марий отвлечься от этого впечатления, всякий раз, видя глаза Цезаря, он вспоминал другие, похожие. Глаза Суллы. Так бывает, когда во время охоты прямо на тебя выйдет вдруг огромная кошка и глаза ее сверкнут не желтым кошачьим, а бледным голубым пламенем, которое едва сдерживает тонкое черное кольцо. Таких кошек считают обитателями потустороннего мира. Может, и такие люди приходят оттуда?

Поединок характеров закончился ничьей: ни один не отвел взгляда.

– Я не пойду, – сказал Марий.

– Пойдешь.

– Боги накажут тебя, Цезарь! Я не поддамся мальчишке! Неужели так трудно быть чуть более дипломатичным?

Непокорные глаза посмотрели на него с искренним недоумением. Нет, ничего общего с Суллой: никогда его взгляд не бывал таким живым и привлекательным.

– В разговоре с тобой, Гай Марий, дипломатии нет места, – ответил Цезарь. – Оставим увертки дипломатам. К счастью, ты и сам не дипломат. Каждый знает, на каком он свете, когда имеет дело с Гаем Марием. И это мне в тебе нравится.

– Значит, отказа ты не примешь, мальчик? – поинтересовался Марий. Он чувствовал, что сдается. Сначала сталь клинка, теперь бархатная перчатка. Каков тактик!

– Да, ты прав, я не принимаю отказа.

– Хорошо, дай мне посидеть теперь. Если мы собираемся завтра выходить, то сейчас мне надо отдохнуть. – Марий прочистил горло. – А что, если завтра меня донесут в паланкине до Прямой улицы? А вот уже оттуда мы пойдем пешком куда пожелаешь?

– Если мы и заберемся так далеко, Гай Марий, то только на собственных ногах.

Некоторое время они молчали, мальчик сидел совершенно неподвижно. Он довольно быстро понял, как Марию ненавистно всякое ерзание, и когда он рассказал об этом матери, та просто ответила, что если уж это так, то ничего не поделаешь, придется научиться сидеть смирно, – это пригодится в жизни. Да, он мог, пожалуй, вить веревки из Гая Мария, но мать была сильнее его.

То, что от него требовали, не пришлось бы по вкусу ни одному мальчику его лет. Каждый день после занятий с Марком Антонием Гнифоном он, вместо того чтобы шататься по улицам с Гаем Марцием, приятелем, который жил на первом этаже материнского дома, шел в дом Гая Мария развлекать старика. На себя у него не оставалось ни минуты, потому что мать не позволяла ему забыть о его обязанностях – ни на день, ни на час, ни на секунду.

– Это твой долг, – говорила Аврелия в тех редких случаях, когда он приставал к ней, умоляя позволить ему пойти с Гаем Марцием на Марсово поле посмотреть на что-нибудь интересное: как выбирают боевых коней к Октябрьским скачкам или как гладиаторы, нанятые для участия в похоронах, отрабатывают торжественный шаг.

– Но у меня всегда будет какой-нибудь долг! – говорил он. – Неужели нельзя хоть на минуту забыть о нем?

– Нет, Гай Юлий, – отвечала Аврелия. – Долг будет всегда с тобой, каждая минута жизни, каждый вздох подчинены ему. Им нельзя пренебречь, потакая своим желаниям.

Поэтому он шел к дому Гая Мария, шел ровным быстрым шагом, с улыбкой пробирался сквозь толпу на шумных улицах Субуры, то и дело приветствуя прохожих. На Аргилете он чуть прибавлял шагу, чтобы не поддаться искушению заглянуть в какую-нибудь книжную лавку. Все это были плоды терпеливых, но суровых уроков, которые преподала ему мать: никогда не сидеть без дела, никогда не шататься с праздным видом, никогда не потакать себе ни в чем, даже если речь идет о книгах, быть приветливым и вежливым со всеми.

Иногда, до того как постучаться в двери Гая Мария, он взлетал по ступенькам Фонтинальской башни на самый верх и застывал там, глядя вниз, на Марсово поле. Он мечтал быть там, с другими мальчишками, рубиться деревянным мечом, задать жару какому-нибудь надутому задире, воровать редиску с полей рядом с Прямой улицей – жить полной событий и приключений жизнью римского подростка. Он мог бы смотреть на это поле часами, но вместо этого поворачивался, легко сбегал по ступенькам башни и оказывался у дверей Гая Мария куда раньше, чем кто-нибудь мог заметить его опоздание.