– То, в чем я вам сейчас признался, – продолжил молодой человек, и его глаза на изможденном, осунувшемся лице лихорадочно заблестели, – стало известно мне самому благодаря психиатру, доктору Эскиролю. Мой приемный отец проконсультировался с ним втайне от меня, будучи уверенным, что специалист по душевным болезням сумеет мне помочь. Но лучше будет рассказать вам эту историю с самого начала… Как я уже упомянул вскользь, родители бросили меня во младенчестве, и я о них почти ничего не знаю. Мне не исполнилось и месяца, когда я был отдан в приемную семью лесника из Морвана. Оттуда меня в июле тысяча восемьсот пятнадцатого года, едва мне сравнялось восемь, и забрал Викарий. Он привез меня в парижское предместье у Монтрёйской заставы и запер в погребе своего дома. Я и представить тогда не мог, что проведу в том страшном месте, в заточении, четыре долгих года и стану жертвой противоестественных склонностей извращенца в сутане.
Лицо Аглаэ омрачилось, когда она слушала о страданиях, пережитых ее спутником. Из деликатности или какой-то душевной стыдливости она не могла открыто взглянуть ему в глаза и произнести слова утешения, но ее глубочайшее сочувствие и так было заметно: оно проявлялось в участившемся, прерывистом дыхании, от которого все быстрее поднималась прелестная грудь девушки.
– В столь раннем возрасте ребенок не может понять, что означают такие громкие слова, как «Зло» или «Рок». Я искал объяснение тому, что со мной случилось, и в итоге убедил себя, что все это произошло по моей собственной вине. Решил, что я плохой и потому должен быть справедливо наказан. Именно это и было тяжелее всего выносить – укоренившуюся во мне уверенность, что я заслуживаю своей участи. Тяжелее физических страданий. Это и еще одиночество.
– Вы не пробовали сбежать раньше?
– Как ни безумно это звучит, но я смирился со своей долей. Викарию удалось подавить во мне всякую волю к сопротивлению, превратить меня в свое домашнее животное, послушное и почти благодарное за то, что хозяин уделяет ему крохи своего внимания. А потом, в один злосчастный день, по прошествии многих месяцев и лет моего плена, он заставил меня сделать нечто ужасное. Намного ужаснее, чем все остальное…
Валантен замолчал, снова мысленно переживая лютую смерть землеройки, мамзель Луизы. Ему стало трудно дышать: застарелая скорбь, спрятанная в самых дальних уголках души, комом подкатила к горлу; так тина поднимается во взбаламученной воде со дна пруда и медленно распространяется по поверхности. Аглаэ почувствовала, что нельзя сейчас нарушать его молчание, и просто положила ладонь на его руку, стремясь успокоить.
– Парадоксальным образом именно этот акт беспричинной жестокости и спас меня, – продолжил Валантен, когда нашел в себе силы снова заговорить. – Потрясение, испытанное мною тогда, вызвало своего рода внутренний разлом. Как впоследствии доктор Эскироль объяснил отцу, мой разум, вместо того чтобы осмыслить немыслимое и стерпеть нестерпимое, как будто бы раскололся надвое. В итоге место в погребе рядом с Дамьеном занял Валантен. С того дня нас всегда было двое: Дамьен, покорный и слабый, неспособный к бунту, и его двойник Валантен, строптивый, упрямый, сильный и решительный. Только один из них был способен вырваться из лап Викария…
Аглаэ вздрогнула, ошеломленно моргнув:
– Вы хотите сказать… О нет, это же невозможно!
– Тем не менее так все и было, – кивнул Валантен, который догадывался, о чем думает его подруга. – Чтобы вырваться из плена, несчастный мальчик, замурованный в погребе живьем, должен был отсечь часть своей души. У Дамьена не было ни сил, ни смелости, чтобы бросить вызов Викарию. Лишь Валантен мог это сделать. И когда Гиацинт Верн нашел измученного мальчишку в шатре кривых зеркал на Тронной площади, он поднял на руки и прижал к груди именно Валантена. А Дамьен остался пленником где-то во мраке бесконечной ночи. И только смерть Викария может освободить его.
– Ваш приемный отец все это знал?
