Я подумал, что неправильно расслышал, и затряс головой, всхлипывая:
– Нет! Только не это! Она всего лишь безобидная землеройка!
– Повторяю в последний раз. Раздави ее, мой мальчик. Немедленно!
Взгляд Его прищуренных глаз все сильнее мрачнел. Лицо казалось пасмурным, как предгрозовое небо. И в каком-то пугающем озарении мне вдруг открылось, что все, чему я подвергался доселе, – ничто по сравнению с тем, что Он сделает со мной, если я Ему не подчинюсь.
И я подчинился.
Я прекрасно понимал, какую жестокую рану тем самым нанесу самому себе. Отныне долгими одинокими ночами мне до скончания времен будет сниться в кошмарах тот чудовищный хруст, с которым ломаются крошечные косточки мамзель Луизы, расплющенные моей ногой.
Но я это сделал.
Потому что мне нужно было выиграть время, набраться сил и сноровки, чтобы в один прекрасный день пришел Его черед просить пощады у меня. Чтобы Он оказался в моей власти.
Мне нужно было
С наступлением сумерек в проулке стремительно сгустились тени, однако скрюченный домишко в конце невымощенного прохода все еще отлично можно было разглядеть.
Валантен не отводил от него глаз уже почти три часа. С обветшалого фасада в разных местах кусками пообвалилась штукатурка, и в прорехах видны были деревянные перекрытия. На первом этаже когда-то находилась мастерская сапожника, но сейчас и вход, и витрина были забиты досками. Два верхних этажа, отведенные под жилые помещения, явно пустовали. Оконные рамы с несколькими перекрестьями насквозь прогнили, многие стекла были разбиты. За этим бараком наверняка находился палисадник или внутренний дворик. С того места, где стоял Валантен, просматривалось начало тропинки между деревьями, заросшей дикими травами. Нога человека не ступала на нее, вероятно, долгие годы. Да и все здание казалось заброшенным. С тех пор как он занял здесь наблюдательный пост, он не заметил ни внутри, ни снаружи домишки никакого движения, не услышал ни малейшего шороха. Отсюда можно было бы сделать вывод, что он опоздал: птичка упорхнула. Но Валантен с выводами не торопился. Из записок отца о долгом выслеживании злодея, которое он вел годами, молодой человек понял, что с Викарием надо держать ухо востро и нельзя поддаваться на его хитроумные уловки. Верить первому и единственному впечатлению было непозволительно. Валантен знал, что должен набраться терпения и благоразумно выждать, а не бросаться очертя голову на незнакомую территорию.
Именно для того, чтобы хорошенько осмотреться на местности, он и явился тайком в квартал Сен-Мерри под вечер. Для пущей надежности молодой человек позаботился сменить элегантное платье на обычную одежду простого работяги: бесформенные штаны, рубаха, подпоясанная широким ремнем, и картуз, заломленный на ухо. В результате он получил возможность расхаживать по грязным улочкам, ничем не выделяясь среди обитателей этого замызганного квартала – одного из самых бедных и старых в Париже. Здесь в нездоровой тесноте жили все те, кого суровые времена выбросили на обочину общества. Экономические трудности лишь усугублялись уже два года, а после Июльской революции их число преумножилось. Несмотря на учрежденные в конце лета муниципальные мастерские вспомоществования[49], множество работников мануфактур остались на улице без надежды на заработок. А у простых ремесленников и сотрудников небольших частных мастерских доходы таяли, как снег на солнце: они не выдерживали конкуренции с быстро распространявшимся фабричным производством. Ставки портних и белошвеек за несколько лет сократились в два с лишним раза. Многие вкалывали по двенадцать-тринадцать часов в сутки и не могли на заработанные деньги ни семью прокормить, ни снять более или менее приличное жилье. Как раз такие бедолаги, неимущие, отверженные новым режимом, и населяли грязные домишки этого средневекового уголка Парижа.
