Бюро темных дел полностью

Валантен, погруженный в воспоминания, не заметил, что дождь усилился, а затем и вовсе превратился в неистовый ливень. Когда он наконец очнулся от раздумий, одежда его уже вымокла насквозь, по лицу струились потоки воды. Он с сожалением покинул уединенную могилу и укрылся под навесом у входа на кладбище, где нашли убежище еще несколько посетителей. Теперь он был защищен от дождя, но по его щекам по-прежнему струились ручейки, оставляя на губах легкий привкус соли.

Во дни – быть может, недели? – последовавшие за появлением Другого в погребе, у меня установились с ним странные отношения. В начале своего заточения я воображал, что, будь у меня компания, это помогло бы легче сносить ужас плена и издевательства Викария.

Какое заблуждение!

Впрочем, совсем недавно мамзель Луиза действительно оказывала мне моральную поддержку. Она была моей наперсницей, соучастницей в играх и – не побоюсь этого слова – подругой. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я прихожу к выводу, что моя привязанность к крошечной землеройке не имела ничего общего с эфемерными узами, связавшими меня с собратом по несчастью. Он в конце концов нарушил молчание, стал отвечать на вопросы, но почти всегда односложно, как будто своим любопытством я ему докучал и он отказывался видеть во мне равного. Тем не менее Другой назвал мне свое имя, признался, что был, как и я, подкидышем и так же попал в лапы Викария. Но это, собственно, было все, что он соизволил мне рассказать. Ни слова больше не произнес о своем прошлом. Этот мальчишка словно вынырнул из небытия, и у меня сохранялось неприятное ощущение, что он может вернуться обратно, когда ему заблагорассудится.

Разумеется, он не мог. Другой был всего лишь пленником, приговоренным к той же участи, что и я сам.

К той же участи?

А вот и неправда! Я ошибся в тот первый день, решив, будто Викарий нашел себе новую игрушку и Другому предназначено занять мое место. Как же я ошибся! Никогда, ни единого раза Викарий не сделал с ним ничего противоестественного. Пальцем к нему не прикоснулся, даже близко не подошел. Не сказал ему ни малейшего слова. Когда, охваченный грязным желанием, монстр спускался в погреб, он набрасывался на меня, только на меня, не обращая внимания на Другого, как будто в погребе, кроме нас с ним, никого не было. Осмелюсь ли признаться, что в первый раз, несмотря на страдания, я был даже рад этому, по крайней мере, испытал облегчение: ведь ничего не изменилось, Викарий по-прежнему предпочитает меня, а это означает, что я останусь в живых.

Но потом, с течением дней, по мере того как ослабевали опасения, что монстр меня убьет, в мое сердце начала закрадываться зависть. Что за привилегии новичку? Почему страдаю я, а не он? С какой стати он избавлен от мук? Зачем Викарий привел его сюда, если теперь попросту игнорирует? Меня терзало недоумение и острое чувство несправедливости. Это отравляло мою душу, как яд, медленно растворяющийся в крови, отравляет тело, и сжигало меня изнутри. Я сделался сварливым и озлобленным.

Должно быть, Другой владел особым даром читать чужие мысли, потому что однажды вечером того дня, когда мне снова пришлось покориться грязной похоти Викария и потом я, свернувшись в клубок на своей лежанке, с неприкрытой враждебностью зыркал на соседа, тот вдруг произнес с удивительной мягкостью:

– Все потому, что ему удалось тебя сломить.

Я вздрогнул. Не в привычках Другого было обращаться ко мне первым – почти всегда я сам заговаривал с ним, а он ограничивался лаконичными ответами.

– Что?.. – пробормотал я. – Что ты сейчас сказал?

– Ты ломал голову, почему Викарий мучает только тебя, – снова заговорил он с едва заметным намеком на улыбку. – Вот я тебе и ответил: потому что ты сдался и отказываешься ему сопротивляться. Он сумел тебя сломить.

Я был потрясен этими словами, они застали меня врасплох. Как этот мальчишка догадался о моих тайных переживаниях? Такое разоблачение еще больше озлобило меня и настроило против Другого. Я чуть не поддался приступу ярости и не кинулся на него с кулаками, невзирая на то, что наверняка получил бы жесткий отпор: было ясно ведь, что Другой превосходит меня физической силой и ему не составит труда быстро со мной расправиться. В последнюю секунду, однако, возникло обстоятельство, которое меня сдержало. Его улыбка. Вернее, то, что можно было прочесть за этим намеком на улыбку. Там не было ни презрения, ни насмешки, вопреки тому, чего я опасался. Там было нечто похожее на сочувствие.

– И как я, по-твоему, могу оказать ему сопротивление? – упрямо уставился я на него. – Он взрослый, а я всего лишь ребенок. Он изобьет меня и снова запрет в клетке. А я так больше не могу! Только не это! Я не вынесу!

– А мне наплевать, взрослый он или нет. Если ему взбредет в голову ко мне прикоснуться, он об этом пожалеет, уж я тебя уверяю! – Другой свирепо клацнул челюстями. – Целым и невредимым он точно от меня не уйдет, если ты понимаешь, о чем я!

Я презрительно пожал плечами: