– Ты бахвалишься впустую, потому что недавно здесь. А я в этом погребе сижу уже три… а может, четыре года. Не знаю, я потерял счет времени. Посиди тут с мое, и посмотрим, сколько храбрости у тебя останется.
Его улыбка сделалась шире – я увидел, как блеснули белые зубы в полумраке. Пристальный взгляд серо-зеленых глаз был устремлен на меня, и в их глубине горел странный огонь. Когда Другой снова заговорил, его голос звучал с удивительным для меня спокойствием и твердостью.
– Я не останусь пленником в погребе дольше месяца. И речи быть не может. При первой же возможности я сбегу от этого дьявольского отродья.
Я так растерялся, что не знал, как на это ответить. Не только потому, что его спокойная уверенность оказалась для меня совершенно неожиданной, главное – потому, что я мгновенно и бесповоротно понял в глубине души, что в его словах нет никакого бахвальства. Он как будто констатировал еще не свершившийся, но неоспоримый факт, описал то, что непременно произойдет.
В течение следующих дней унылую рутину нашего существования ничто не нарушало. Викарий появлялся утром и вечером: приносил нам скудное пропитание и выносил ведро, служившее отхожим местом.
Но кое-что все-таки изменилось.
Отныне Другой разговаривал со мной более охотно. И более доброжелательно – по крайней мере, в его тоне уже не было снисходительности. Из наших бесед я понял, что мы ровесники, – поначалу мне казалось, что он старше только из-за силы его характера. Другой считал, что я совершил роковую ошибку, подавив в себе волю к сопротивлению. Викарий сумел внушить мне уверенность в моей полной беспомощности. Я не мог вырваться из погреба не потому, что этому мешали обстоятельства, а потому, что он убедил меня в том, что это невозможно. Другой, в отличие от меня, не сомневался, что рано или поздно наш тюремщик совершит ошибку. Он ждал этой ошибки и заявил мне, что, мол, никто и ничто не помешает ему воспользоваться шансом, когда тот наконец представится.
Я старался с ним не спорить, поскольку был слишком счастлив оттого, что у меня появилась утешительная компания. Однако время шло, и с приближением установленного Другим срока – месяц в погребе! – его героический ореол все больше тускнел в моих глазах. Он действительно верил в то, что говорил мне о своем предстоящем бегстве, уж в этом-то я никогда не сомневался. Только вот он пребывал в заблуждении. От Викария сбежать невозможно. И я знал, что мало-помалу Другому тоже придется смириться. Отказаться от сопротивления. Мы с ним были двумя жалкими рыбешками, которые запутались в неводе и которым не видать свободы.
Утром тридцатого дня сразу после первого прихода и ухода Викария Другой опустился на колени в дальнем углу погреба и вылил на земляной пол молоко из принесенной нашим тюремщиком кружки. Я ошеломленно наблюдал за его действиями, а когда он принялся рыхлить руками пропитанную молоком землю, рискнул поинтересоваться:
– Что это ты затеял? Совсем рехнулся или как?
Многозначительная улыбка была мне единственным ответом. Другой разорвал на широкие лоскуты одну из тряпок, служивших нам одеялами, затем извозил полоски ткани в получившейся из земли и молока темной жиже и скатал их в плотный шар размером с два кулака. Удовлетворенный результатом своих трудов, он уселся на подстилку и спокойно дождался, когда жижа просохнет и затвердеет. Весь остаток дня он долбил этим самодельным мячом об стену.
Дыш! Дыш! Дыш!
Этот ритмичный стук выматывал мне нервы, но я не хотел ссориться с Другим по такому пустячному поводу и потому не возражал. Я просто зажмурился и накрыл уши ладонями, чтобы ничего больше не слышать.
Должно быть, я сам не заметил, как заснул, потому что, когда открыл глаза, уже наступил вечер. В погребе царила непроглядная тьма, и я не различал вокруг ни звука, ни движения. От внезапно накатившего страха у меня сдавило горло.
Я уже собирался окликнуть Другого, но тут раздался скрежет, который всегда предшествовал открытию двери. На верхней ступеньке лестницы показался Викарий с подносом в одной руке и масляной лампой в другой. В соответствии с неизменным ритуалом он оставил лампу на деревянном ящике, затем спустился по лестнице, чтобы поставить миску с супом и куском черного хлеба на землю между нашими подстилками.
В тот самый момент, когда он наклонился, Другой метнул мяч, который до этого прятал за спиной. Метким ударом он сбил масляную лампу – та опрокинулась на пол и разбилась, отчего погреб погрузился во мрак. Последовала суматоха: я услышал крик ярости Викария и одновременно топот быстрых ног. Я знал, что должен воспользоваться моментом для бегства. Но бегство было невозможно. Часть моей души отказывалась верить в обратное. Что будет, если Викарий меня поймает? Месть его окажется страшна. Он не оставит от меня живого места. Я застыл на койке, словно парализованный.
В дверном проеме мелькнул тонкий силуэт. Следом за ним Викарий взлетел по ступенькам. Хлопнула дверь. Лязгнул засов.
