Я остановилась у двери в храм. Я хорошо знала это место. Это была большая комната; та самая, в которой я когда-то обучала своих детей работе с Источниками. Та самая комната, где много лет назад умерла Ви. Я спросила себя, не специально ли Джозеф ее выбрал?
Двери не было, она была снята с петель. Я думаю, это был целенаправленный выбор, чтобы способствовать открытости. Я слышала голоса внутри, много тихих слов. И что-то еще. Это звучало так, словно дети играли в камешки, в игру, цель которой — бросать маленькие камешки в концентрические кольца, нацарапанные на полу.
Хватит ждать. Я никогда не была тем, кто прячется за стенами комнат. Я выпрямила ноющую спину, насколько позволял мой возраст, и вошла в храм. Должна признаться, я не ожидала увидеть то, что в ней нашла.
Когда я убежала из Йенхельма почти десять лет назад, Джозеф был в плачевном состоянии. Возможно, в один прекрасный день из десяти он был в состоянии говорить. В остальные дни он либо не мог вспомнить себя, либо был сделан из камня, либо из живого огня, либо у него не хватало ума даже произнести свое имя. У него было несколько сопровождающих, слуг, которых я приставила к нему, чтобы они заботились о нем и о всех его проблемах. Но, по большому счету, о нем забыли. Джозеф был сломленным человеком. Возможно, я не была первой и даже не последней, но многие из его переломов из-за меня. И, хуже всего, после того как он разбился вдребезги, меня не было рядом, чтобы собрать его воедино. Я просто отодвинула его в сторону, чтобы забыть о нем. Я так боялась того, что найду в том храме, что Сссеракис наелся моим страхом до отвала.
Мне не о чем было беспокоиться. Казалось, что, как и в большинстве других случаев, Джозефу стало намного лучше с тех пор, как я исчезла.
В зале было почти удушающе тепло. В стенах было вырезано несколько каминов, и дым поднимался сквозь щели в каменной кладке. На черных каменных стенах и на отдельно стоящих столбах, установленных через равные промежутки, висели фонари. Это была, вероятно, самая хорошо освещенная комната во дворце. С одной стороны была груда одеял и спальных мешков, лежащих друг на друге. Я увидела несколько тел, спящих на этой мягкой массе. Не кровати или тюфяки, а одна общая спальная зона. На другой стороне зала стояли столы и стулья, за которыми сидели дети и чему-то учились у морщинистой старухи. Судя по всему, это был урок истории о континенте Иша и о том, как одно королевство превратилось в сотню, стало одним, снова стало сотней. Последнее событие было делом моих рук.
В центре зала я увидела нечто, очень похожее на богослужение. Люди стояли вокруг или преклоняли колени, все взгляды были обращены к небольшой деревянной сцене, построенной в форме круга, к которой по всему периметру вели ступени. Там были дюжины людей. И там, в центре сцены, стоял на коленях Джозеф, играя с горсткой камней, каждый размером с голову взрослого человека. Казалось, он перекатывал их, как малыш, играющий в игрушки. Мне показалось, что мало что изменилось. Я чуть было не развернулась и не ушла. Я хотела воссоединиться со своим другом, с другой частью меня. Не с каким-нибудь сбитым с толку дураком, который даже не может вспомнить, что он взрослый человек. Чуть было. Я выругала себя за глупость и направилась к сцене. Каким бы безумием он ни был поражен сегодня, он все равно оставался моим другом. Я должна была объяснить ему причины своего многолетнего отсутствия.
Мне пришлось пробираться сквозь толпу людей, наблюдавших за ним. Большинство из них были одеты в обычную одежду — туники и брюки. На некоторых были разноцветные балахоны и нелепые шляпы, из-за которых их головы казались вдвое длиннее, чем на самом деле. Сразу же начались перешептывания, и вскоре я обнаружила, что толпа оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Ну и черт с ними. Я уже привыкла быть в центре внимания. К тому времени, как я поднялась на сцену, Джозеф перестал играть со своими камнями, повернулся и улыбнулся мне. В этой улыбке было слишком много всего. Тогда я поняла, что передо мной был не какой-то полоумный с затуманенными глазами. Это был Джозеф. Это действительно был мой Джозеф.
Он не постарел ни на день с тех пор, как нас бросили в Яму. Все еще юноша, с бледным пучком волос над верхней губой и редкой щетиной на подбородке. Его кожа была гладкой, без шрамов и странных изменений цвета от хода времени. Он сидел, скрестив ноги, юбка обвилась вокруг его ног, бледная грудь была обнажена. Я остановилась у подножия сцены и уставилась на своего друга, не имея ни малейшего представления, что сказать. Конечно, Джозеф не помог. Он просто смотрел на меня, склонив голову набок, со слегка блаженным выражением на лице.
