И Шурка не без удовольствия принялся излагать подробности. Слушая рассказ о неизвестной им стороне моей нью-йоркской жизни, мужики ахали и охали, причитали «во дает!», «наш пострел везде поспел» и прочее, подобающее случаю, но вскоре заметили, что пострел вовсе не разделяет всеобщего веселья, а, напротив, становится все более и более задумчив, если не сказать мрачен, и поутихли. Деликатные вы мои мужики! Тут как нельзя кстати в предбаннике кто-то прокричал: «Пар готов!» — они повскакивали с мест, побросали простыни, разобрали веники и заторопились в парную. А я сказал, что еще отдохну, посижу «на бумажниках», то есть постерегу вещи.
Как только они ушли, я вскрыл Барбин конверт. В нем опять оказалась открытка с губастой обезьяной, но текст на сей раз был чуть длиннее: Мiss You. Love. В. Ишь ты, скучает-любит, подумал я, насчет любви, право, не скажу, но ведь тоже, кажется, скучаю — вот чудно! Ну а нелепые Ритины подозрения — чушь это, не девочка Барби, чтобы залететь, да и девочки у них так запросто не залетают, слава Богу, с контрацептивами в Америке полный порядок, все это Ритины фантазии, тоже же мне ясновидец-гинеколог! Успокоившись, я еще немного повертел в руках открытку с обезьяной и взялся за Натаново письмо. Тоже ничего нового: все относительно, ой-вэй, по возрасту, здоровы, поклоны от Дорочки и дочек. Ага, а вот и новое: если у тебя, родной, ничего не переменилось и ты по-прежнему готов оказать старику Натану обещанную услугу, то — не в службу, а в дружбу — съезди-ка ты, сынок, в Энск-Шменск сразу после Нового года, с которым мы тебя, родной, с Дорочкой и поздравляем, зай гизунд. Но опять ничего конкретного — что мне делать в Энске-Шменске, с кем встретиться, кого замочить, если надо замочить, какие бумажонки собрать в собесе-шмобесе. Только невнятная приписка в конце: у Натана остались в городе добрые друзья, они Натана не забывают и тебе, сынок, помогут, подскажут, если что нужно. Из этого мутного текста понял я одно — надо просто поехать в Энск и ждать там, на месте, каких-то дополнительных указаний от самого Натана или от его добрых друзей. Ладно, пусть будет так. Обещал съездить — съезжу.
Я подхватил веник и пошел на второй заход.
На сей раз умельцы поддали с мятой, и дух ее ощущался аж за дверьми парилки — обидно было бы пропустить такое. Я обрадовался, что не пропустил, что успел к разборке пара: наверху уже вовсю хлестались, и мне оставалось только включиться в отчаянный танец с вениками.
В любом танцевальном ансамбле есть свои солисты. Здесь, бесспорно, выделялся Шурка — неистовой мощью ударов, которые он обрушивал на свою широкую меховую грудь, и еще внимание привлекала живописная группа в противоположном углу парилки. Двое загорелых, похожих на гладиаторов парней обрабатывали, парой веников каждый, лежавшего ничком на лавке небольшого красного как рак человека. Время от времени, словно удостоверяясь, что человек на лавке еще дышит, они вздымали веники над головой и замирали в картинных позах, поигрывая мускулами, словно бодибилдеры на арене. Тогда человек отрывал нос от лавки и недовольно бурчал: «Ну чего вы?» И гладиаторы-бодибилдеры снова принимались за работу. В тусклом освещении парилки лицо их властелина показалось мне смутно знакомым.
Я еще махал веником, когда они покинули парилку: на шаг впереди невысокий с тощим плебейским задом, за ним гладиаторы, на коричневых ягодицах которых солидно поигрывали седалищные мышцы. Войдя в бассейн, я увидел, что все трое уже плывут, причем тем же порядком, словно звено истребителей на параде: ведущий — мелкими саженками, ведомые — гладким классическим кролем. При каждом гребке высоко поднятая над водой скуластая голова хозяина поворачивалась, как бы помогая получше себя рассмотреть, и я, теперь уже без труда, узнал энского нефтяного магната Рината Гамизовича Валиева.
Когда он выходил из воды, наши взгляды встретились, и, хотя ответа на мой неопределенный кивок не последовало, мне показалось, он меня узнал. И в самом деле: едва мы вернулись в кабину и отхлебнули по глотку пива, появился один из гладиаторов и, назвав меня и Шурку по имени и отчеству, сказал, что Ринат Гамизович просит нас пожаловать к себе.
Далеко идти не пришлось — кабина, где расположился Ринат Гамизович, была через одну от нашей. Он отдыхал в знакомой мне компании — не в том смысле, что кроме него я кого-то здесь знал лично, просто мне не раз доводилось наблюдать, как проводят время, наезжая в Москву, удельные князья отечественной индустрии — генеральные директора, или, на министерском жаргоне, генералы. Мне показалось даже, что, будь эти белокожие, дородные и тощие мужики не в простынях, не в семейных трусах, а в своих деловых костюмах, я бы рискнул сказать, кто из них директорствует на заводе, входящем в валиевское удельное княжество, кто сидит на сбыте, кто ведает зарубежными связями, а кто просто из главка. И вряд ли бы сильно ошибся.
