А знакомых лиц, повторяю, не было, хотя кое-кто, судя по приветливым улыбкам и величанию именем-отчеством, меня узнал; с ними я вполне мог встречаться в годы своей всеэнской известности, но не запомнил — мало ли молодежи крутилось тогда вокруг.
В ресторане на Брайтон-Бич Ринат Гамизович выглядел неуверенным и застенчивым, а тут держался настоящим генералом. Окружение обращалось к нему почтительно, субординация здесь неукоснительно соблюдалась. Стоило ему кивнуть, и нам с Шуркой тут же освободили место на диване — кто-то подвинулся, кто-то встал в проходе, а один из свиты, видимо чином пониже, даже вышел из кабины. Еще властный кивок головы — появились чистые стопки и тут же наполнились янтарным коньяком.
— Ну что ж, со свиданьицем, — сказал Ринат Гамизович. — Приятно встретиться. Друзья Натана Семеновича — мои друзья. Будем здоровы.
Мы чокнулись и выпили. Потом еще по одной. Поговорили о сегодняшнем паре, о слякотной погоде в Москве — это под самый-то Новый год, о коньяке — вроде бы слегка резковат, в связи с последней темой вспомнили и помянули старика Вартаняна.
— А мне доводилось принимать у себя Гамлета Арменаковича, — сказал Валиев, собственноручно наливая коньяк мне и Шурке. — Буду рад и вас принять. Кстати, мне Натан Семенович говорил, что вы собираетесь к нам в Энск, — обратился он ко мне. — Непременно позвоните, когда соберетесь. Встретим, хорошо разместим. Надеюсь, и посидим с вами, вспомним, как…
Для меня так и осталось загадкой, какие у нас с Ринатом Гамизовичем могут быть общие воспоминания. Из предбанника донеслось «париться, париться!», и в кабинку заглянул один из валиевских гладиаторов. Все заторопились.
— Так я вас жду. Непременно позвоните. Увидимся, — бросил уже на ходу Ринат Гамизович и, показав нам с Шуркой свой совсем не генеральский зад, в окружении вооруженных вениками гладиаторов двинулся в парную.
А мы — Шурка, Артем, Стас, Лева и я — сделали еще три захода, один горячей, блаженней, благоуханней другого. Мятный дух сменился тонким ароматом меда, потом был целительный прополис, потом пряный эвкалипт. Что затеяли умельцы вслед за эвкалиптом, мы так и не узнали: после пятого захода появилось ощущение, что мы уже прожарены насквозь, до самой печени, до последней клеточки, о чем свидетельствовала легкая дрожь в конечностях и приятная усталость. И мы решили: хватит жадничать, довольно, будет. И вымылись, как мылись люди в банях в прежние времена: взбили пену в шайках, по нескольку раз намылились с ног до головы и окатились водой, потерли друг дружке спины жесткой мочалкой, ополоснулись, полежали на скамьях для отдыха, еще разок ополоснулись и — в прохладу, в простыни, в уют терема-кабины. Шурка сегодня гулял, как купец, — сунул в амбалов карман еще одну зеленую купюру, и амбал принес нам свежезаваренного чая, отменного, надо сказать, чая, — должно быть, добрая сандуновская традиция отрабатывать чаевые, заложенная многие-многие десятилетия тому назад пространщиками из рязанских, все же еще окончательно не сгинула.
Времени у нас оставалась уйма, и неторопливо, от темы к теме, текла, струилась затейливая банная беседа. О деликатесных на Брайтоне — это для обжоры Стаса, о последней модели «крайслера» — это для Левушки, о политических и сексуальных нравах Нью-Йорка — выверенные, по-следовательски точные вопросы Артема, о будущем нашей державы, разумеется, и захоронении лысого-картавого, об общих знакомых, американском баскетболе, о наших бабах, лучше которых нет.
