Но тут бородатый мужичонка привстал, в руках его появилось опахало — что-то вроде сачка на длинной ручке, — и он этим опахалом стал неторопливо помахивать поверх голов, нагнетая раскаленный пар над нашими малиновыми телесами. Тут уж самые жаропрочные пригнулись до полу, натянув на уши фетровые шляпы и лыжные шапочки, потому что иначе уши просто не выдержат, вспыхнут, свернутся в трубочку. Участились блаженные вопли и стоны, кто-то восторженно выматерился, а кто-то не выдержал, вскочил и скатился вниз по лестнице в спасительную прохладу. Но мы держались, и стонали вместе со всеми, и продержались до победного конца, когда мужичонка с опахалом сказал «все, мужики! отдыхайте, мужики!» и степенно спустился по лестнице, и мужики дружно захлопали ему, как пассажиры трансконтинентального авиарейса аплодируют пилоту, благополучно посадившему машину. И тут взметнулись веники, и запорхали в полумраке парилки, и торопливо, звонко захлопали по ляжкам, по спинам, по плечам, спеша не упустить, собрать, употребить на пользу последние остатки пара, пока не сел он на скамьи и стены, не превратился в никому не нужный в бане сырой туман. Потому что, когда случится это, когда добрый московский пар станет лондонским туманом, надо будет снова всех гнать отсюда и по новой выметать березовые листья, обдавать все водой, сушить, проветривать и грамотно поддавать.
Пошатываясь, придерживаясь за деревянные перила, мы последними спустились вниз и, распаренные, дымящиеся, пошлепали резиновыми «вьетнамками» по кафельному полу — через мыльный зал в бассейн.
Так ведь и мы с отцом сорок лет назад тащились сюда через весь московский центр и тратили здесь едва ли не всю месячную отцову заначку не для того, чтобы просто помыться, попариться и попить пива во дворце, хотя и для этого тоже, но главным образом ради бассейна, этого гулкого белоколонного зала с мраморными стенами, этого озера, да что там озера, — для меня, пятилетнего пацана, целого моря прохладной, манящей, пугающей воды.
Не было в моей жизни до этого ни подмосковных дач с тихими речками и прудами в ряске, ни поездок к морю, а был только холодный сибирский город, так что только здесь, в Сандунах, я впервые спустился — по мраморным ступеням — к настоящей большой воде и, робея перед невиданной стихией, стоял в ней по самую пиписку. А отец тихонько подталкивал меня в спину: давай, сынок, не трусь. Сам он, худой, костистый, плавучий как топор, на воде держался не очень уверенно, но сумел заставить меня сделать шаг вперед, потом еще один. И я поплыл. Не сразу, конечно: с полгода, наверное, барахтался на мелководье, хорошенько нахлебался сандуновской воды, пока наконец не зашлепал по-собачьи вдоль бортика, молотя руками-ногами, как колесный пароход.
Мои в несколько гребков уже пересекли бассейн и дурачились у противоположного борта, где из огромной ракушки низвергается водопадик, а я все стоял на ступеньках, и оглядывался, и вспоминал. Тогда, в детстве, это казалось сказкой, потом, уже в школьные годы, прочитав про римские термы, я понял, что напоминает мне бассейн в Сандунах. Тогда для меня это был расцвет Рима, сейчас — пора его упадка. Время не тронуло стен каррарского мрамора: что с ним станется? — десятилетия для мрамора не время, но общий дух банного запустенья коснулся и этого места. Выбитые плитки на полу, тронутые ржавчиной трубы… Ладно, будет тебе причитать, подумал я и плюхнулся вниз головой, и поплыл к своим.
Мы вернулись в предбанник, где, согласно сандуновским легендам, гладкий, вальяжный Шаляпин, завернувшись в простыню, пел свою «Дубинушку», да так пел, что гудели, стонали темные стропила, — кажется, до сих пор слышится реверберация великого баса. Мы прошли в нашу купленную за зеленые кабину, набросили прихваченные из дому махровые простыни, закурили. Запасливый Левушка выгреб из сумки пиво и дал каждому по банке. Шурка тоже полез в свою сумку и — ах ты наш добрый американский дядюшка! — оделил всех подарками. Мне же, помимо настоящего «паркера» с золотым пером, он вручил два конверта — я знал, от Натана и Барби, как в прошлый раз.
— Видел твою красотку у Джеймса, потом заезжал к ней домой за письмом, — сказал Шурка. — Знаешь, я не такой пронзительный женовед, как наш Артюша, но у меня впечатление, что она к тебе всерьез… Даже поплакала немного. А Рита, у нее на это нюх, как у Жоры на белок, все меня расспрашивала, как и что, в общем, есть у нее подозрение…
Артем, Стас и Левушка насторожились, а я спросил:
— Какое еще подозрение?
— Какое? Уж не подарил ли ты своей черненькой белое дитятко?
Я не успел осмыслить эту чудовищную гипотезу, а Стас уже вскочил и по-римски простер ко мне руку из-под простыни-тоги.
— Подробности! — заорал он. — Общественность требует подробностей!
