Грязным и неопрятным был дом. Я прошёлся по нему с дозиметром, положил в углу комнаты, потом на полу кухни. Индикатор показывал норму. В кухне стояла нестерпимая вонь, похожая то ли на запах прокисшего сыра, то ли на гниение.
Я топтался в комнате, размышляя, уместно ли уйти так сразу. Маша смотрела на меня выжидающе. От неловкости я спросил:
— А Федя… Что с ним?
Она пожала плечами:
— Болел он. Умер три года как.
Она взяла с полки фотографию. Федя на ней был в рыбацких сапогах и грубой робе, туго перехваченной у пояса. Вид у него был довольно бравый. Он стоял в причаленной к берегу лодке и держал на весу длиннющего и тощего сома. Сом свисал с его руки, как садовый шланг. Федя был такой же худой и узколицый, и до меня вдруг дошло, что Маша ему не жена, а сестра.
— А кем он был? — спросил я.
— На станции работал. Пути обходил, вагоны сцеплял. Разное делал. Он и сваркой владел.
— Вы так и жили вдвоём?
— Нет, я же из Нечаево приехала, когда он заболел, — ответила она с удивлением и даже вызовом. Я вдруг понял, что звание «специалист», которым наградил меня её сосед, подразумевает осведомленность.
Теперь Маша глядела на меня с сомнением.
— Мы с мужем теперь тут остались, — всё же добавила она. — Федю как похоронили, остались.
— А причина смерти?
— Рак крови, говорят.
Я помолчал, лихорадочно придумывая вопросы. Сырный запах вытеснял из головы все мысли, кроме желания выбраться на свежий воздух.
— А мог он на станции подвергнуться… воздействию какому-нибудь?
— Да кто знает, — фыркнула она. — А дом-то как?
— Я ничего не обнаружил, но это не показатель. А где он бывать любил?
Она развела руками, будто пыталась просеять мой вопрос сквозь пальцы и найти в нём хоть какой-то смысл.
— Он везде бывать любил. Мы выросли здесь. И рыбачил, и грибы собирал, и охотился вон, — она мотнула головой, видимо, намекая на транспорт во дворе. — Он места знал. Он тут каждое болото облазил.
— А на радон вы проверяли воду?
— Были какие-то специалисты. Сказали, жить можно. Живём вот.
Когда мы вышли на крыльцо, я кивнул на «Ниву».
— Это его?
— Его… — она замялась. — Да… Прав его лишили. Сломалось там что-то. Разобрал, да собрать не успел. А муж мой не ездит. Он инвалид по зрению.
— Местный?
— Нет, нечаевский.
После таких визитов меня нестерпимо тянуло к Рафику, в его небогатый, но добротный дом, где не было этого уныния и творилось что-нибудь интересное.
Рафик работал по графику, и если я не заставал его днём, то приходил под вечер. Айва звала за стол, мы болтали с ней, потом появлялся Рафик. Мы решали, ехать ли за дровами или копать траншею для канализационной трубы.
Я любил копать, но ездить за дровами мне нравилось больше. Рафик запасал их на зиму для бани и самодельной печки, которой обогревал гараж. Он разбивал большие поленья тяжелым колуном, я стаскивал их в поленницу, которую он потом долго поправлял и уплотнял.
Мне нравилось бродить по лесу, пустому и звонкому, точно квартира накануне переезда. Мертвое филинское время не давило здесь своей массой: наоборот, оно давало передышку, когда можно не думать об умирании минут. Рафик нёс бензопилу, я шёл с топором, глядя, как как сминаются от ходьбы его тяжелые ботинки, точно два морщинистых бегемота. Куртка Рафика всегда была нараспашку, и холода он то ли не чувствовал, то ли презирал. Как-то я обратил на это внимание, и Рафик заметил то ли в шутку, то ли всерьёз:
— Пока мёрзнешь — не стареешь ведь.
Насморк, который начался ещё по дороге сюда, не проходил и не развивался. Я дышал ртом, выпуская влажный пар, и говорил слегка в нос. Эта чуть гнусавая манера придавала голосу особую доверительность.
Места Рафик выбирал прихотливо. Как-то, гуляя в одиночестве, я набрёл на делянку с полусотней поваленных деревьев, в основном сосен. Некоторые были сломаны у основания, другие посередине, а иные выворотило с корнем; эти корни торчали на высоту человеческого роста. Деревья повалило в одну сторону, видимо, напором сильного ветра. Стволы высохли, облезли и посерели, став каменными на ощупь. Я был воодушевлен находкой и предложил Рафику забрать добычу, пока её не растащили какие-нибудь рыбаки — по берегам озера Красноглинного я видел немало кострищ. Рафик лишь сказал:
— Не, туда не поедем. Там не надо брать.
— В смысле, лесники гоняют?
— Да не лесники, — отмахнулся он. — Лес плохой. И вода плохая. Мы там не ходим.
— А что с водой?
— Не знаю. Болота там. Дерево болотиной воняет. Там коров не пасут.
Деревья он брал не все. Он пихал их ногой, что-то проверял, осматривал. Найденные мной брёвна он часто выбрасывал, хотя я не понимал почему.
— От этого жару не будет, — говорил он.
Когда под вечер заходил Иван, мы затевали совсем другие разговоры. Ивана интересовало многое: он рассуждал об экономике, компьютерах, проблеме долголетия, автомобилях и очень много — о медицине.
Несколько раз я пытался подвести разговор к филинским проблемам, но Иван не то чтобы замыкался — он как будто сам не замечал, что повторяет одни и те же заготовки.
