Нет, это она серьезно? Фотографию ей что ли принести? Или показать капсулу с радием, которая так и болталась в кармане моей осенней куртки?
Я долго решался. Пару раз я спускался на кухню пить чай, но на кухне было слишком светло для важных звонков. Я поднимался наверх в спальню, но это была наша с Олей частная территория, которую не стоило тревожить подобными разговорами. В конце концов я забрался на чердак и, сидя в старом кресле, набрал номер Алика.
Он ответил не сразу, а когда ответил, я не узнал его голос. Голос был далёким, словно человек находился в шумном месте или держал трубку очень далеко от головы. Голос был спокойным и вопросительным.
Бывший шеф, похоже, стёр мой телефон. Мне пришлось называть себя.
— Ну ясно, — ответил он, когда понял, кто ему звонит.
— Алик, давай я тебе как есть скажу: мне нужно кое-что передать Алисе. Кое-что о её дяде Халтурине. Ей нужно это знать. Если хочешь, я перешлю тебе письмо, а ты отдашь ей. Там ничего особенного, но она интересовалась…
— Я не знаю, где Алиса, — ответил Алик и сбросил вызов.
Других способов найти Алису я не знал. В соцсетях её не было.
С Братерским мы встретились на центральной площади города, где он с парой чиновников принимал участие в детском рождественском конкурсе. Когда разъехалось телевидение, он набрал мне. Мы встретились у центральной ёлки.
— Моя жена считает, что вас не существует, — сказал я, когда мы шли в тихое место. — Вернее, она считает наши встречи выдуманными мной.
— И вы усомнились в себе?
— Честно? Да. Вы должны снова подарить мне какую-нибудь вещь. Когда она спросит меня в следующий раз, я нащупаю её в кармане и пойму, что не спятил, — рассмеялся я.
Братерский не пошёл за ограду, где можно было спокойно постоять среди елей театрального парка. Он остановился у ледовой стены недалеко от горки высотой с трехэтажный дом. К горке выстроилась очередь, которую затягивало на лестницу, как в жерло мясорубки. Толпа возбужденно кричала.
Братерский заметил мою нервозность.
— Толпы вас по-прежнему раздражают? — спросил он.
— Да, здесь шумно, — ответил я. — Мне теперь больше нравится одиночество.
— Вам ничто не мешает ощущать себя в одиночестве даже посреди толпы. Ведь вы в любом случае ей не принадлежите. Это не моя мысль — Чаудхари.
— Я думал, он агитирует за бегство от мирского.
— Напротив. Ему не близка идея ухода от реальности. Нужно уметь провести черту между собой и остальными, даже между собой и своим телом, собой и своим разумом. Но эта черта не должна быть непроницаемой, — он хлопнул рукой по ледяному забору. — То, что вы узнаёте в одиночестве, иногда полезно возвращать людям.
Горка грохотала и шипела, как загородное шоссе. Девочка лет четырех заливалась слезами — её туда не пускали. Родители других детей переругивались на ступеньках. Шустрые подростки просачивались мимо их ног.
— Когда я увидел в кабинете Скрипку, подумал, что вы меня сдали, — сказал я. — Вы и хотели, чтобы я так думал?
Братерский ответил не сразу. Что-то происходило в его голове. Он ухмыльнулся:
— Это была ваша война. Ваш процесс. Я не хотел портить. Вы и сами справились.
— Разве? Меня беспокоит, что мы так легко отдали образцы. Найденный РИТЭГ — это частность. Я не верю, что Красноглинное было заражено другим таким же РИТЭГом. Там что-то другое. И они это замнут.
— Не замнут, — ответил Братерский. — Проблема в том, что они действительно не знают причины. И у них нет даже версий. Они не замнут: они просто упрутся в тупик и всё останется, как есть.
— Получается, всё зря. Нашли радиоактивную болванку и успокоились.
— Поэтому не бросайте начатое. Они упрутся в тупик, но вы можете продолжать.
— Вы серьезно? Я-то что могу?
— Вы ведь не случайно нашли ту железяку на дне лодки. Вы ведь испытали это состояние.
— Какое состояние?
— Танглибе. Я думаю, вы увидели немало интересного. Правда, избрали достаточно рискованный способ. Вы первый на моей памяти, кто сумел достичь танглибе за счёт болезни.
— Вот именно. У меня здоровья не хватит на такие эксперименты.
— Вы научитесь другим способам.
Он вытащил из кармана своего пальто конверт и протянул мне.
— Это просил передать мой отец.
— Ваш отец?
Я принял конверт. Братерский кивнул — можно открыть сейчас.
В конверте был свернутый втрое лист формата А4. На нём была нарисована схема или карта. Я разобрал полустертые надписи техническим шрифтом: «Граница охр. цел. под ствол и техн. сооруж.» На другом участке карты было написано «Выработано до 1948 года».
— Эту карту отец нарисовал по памяти, — сказал Братерский. — Здесь показано расположение гипсовых шахт, которые были на этом месте до строительства «Зари». Вот озеро Красноглинное. Здесь граница Филино. Обратите внимание на этот штрек.
Он повёл пальцем вдоль параллельных линий на карте, густо заштрихованных внутри. Линии шли практически до Красноглинного.
— Этот штрек был законсервирован где-то в 50-х годов. Его общая длина составляла около 6,5 километров.
— Что в этом штреке?
— Не знаю. У отца много теорий, но вам лучше разобраться самому.
— А вы не можете сообщить об этом своим друзьям наверху?
