— Ну? — требовательно спросил Кожевников. — Что там у тебя? Потоп? Корреспондент вот из Москвы аж приехал снимать про твои беды.
— Не из Москвы, — усмехнулся я.
— Где этот? — с нажимом спросил Кожевников. — Ну где твой приятель? Как его? Вадим? Вадим где?
— Не знаю, — пожала плечами Анна. — Ветер в поле знает.
— А шифер где? — Кожевников занервничал и быстро обошел дом. — Ну тут же шестнадцать листов было, где?
— Да я чё, знаю? — возмутилась Анна. — Они тут грузовик пригнали, вон, всю землю испохабили. Может, увезли.
— Да как, б, увезли-то? — закричал Кожевников. — Он мне на прошлой неделе говорил, мол, сделаю. Как увезли? Ты чё, мать, за добром своим не следишь? Шестнадцать листов было. Как так, мать?
— Ну и чё теперь? — плечи Коростелевой подпрыгнули под свитером. — Там не сильно течет.
Мы оставили её на крыльце прикуривать очередную сигарету. Она попросила у меня сто рублей, я выгреб всю мелочь, Коростелева кивнула и вяло перекрестила меня по воздуху.
— Дай бог счастья тебе и всей твоей семье, — услышал я вслед.
В столовой поселковой администрации за обедом Кожевников рассказал мне историю Анны. У неё действительно была пятнадцатилетняя дочь-инвалид со сложным генетическим заболеванием, но года три назад её забрал к себе отец, военный в отставке. Анна слегка хромала, но травма была старой и с куском шифера никак не связанная. В молодости она была гулящая, но после микроинсульта потеряла подвижность половины лица и перестала пользоваться спросом, с мужем давно развелась, работала на случайных работах, дочь, пока девочка жила с ней, воспитывала плохо.
Кожевников выделял материалы и рабочих для восстановления её дома, но Анна соглашалась неохотно, часто выгоняла людей и устраивала истерики. Крышу взялся было починить мужик по прозвищу Вадик Короткий, который жил с ней последние пару месяцев, но вместо этого вывез шифер и исчез сам.
— Дом-то у неё, главное, добротный, — рассуждал Кожевников. — И участок большой был. Это муж её строил в восемьдесят девятом. Запущенный дом, но хороший — сам же видел.
Брат Коростелевой жил в Петербурге. Родина семьи была в Курской области. В Филино брат приезжал лет десять назад и сестрой особенно не интересовался.
— Зачем же он такие письма строчит в редакцию? — спросил я.
Кожевников отмахнулся.
— Чего строчит… Не знаю. Она ему по телефону наплела с три короба, вот и строчит. Строчила чёртов. Приехал бы, помог сестре, а лучше забрал отсюда.
Словно отвлекаясь от тяжелых мыслей, Кожевников раскрыл черную папку и принялся выкладывать передо мной документы.
— Вот, видишь. Её дом включен в региональную программу реставрации ветхого жилья… Хотя заметь, дом у неё не ветхий, но мы включили. Но это не сразу. Область деньги выделяет. У неё главная беда, что подвал топит. Крыша — это ерунда. Вот смета. Шифер сами нашли. Тут у нас дом один разбирали… Стоял долго. Хозяева умерли, наследников нет. Кто сюда поедет?.. А люди мрут. Ну мы пускаем, что годное есть, на нужды поселка.
Он выкладывал листы, как игральные карты, терпеливо ожидая, пока я пробегу их глазами.
— Старый шифер украсть, а? — снова завёлся он насчет хахаля Коростелевой. — Ну что за люд такой? Ты если сомневаешься, у любого тут спроси. Был шифер. Выделяли.
— Ясно, ясно, Иван Дмитриевич, да я вам верю. Я же вижу ситуацию. Вчера всё по-другому представлялось.
— А если губернатору писать будешь, — сказал Кожевников, захлопывая папку, — то не крышу новую проси, крышу мы сами сделаем. Проси, чтобы в центр её забрали на реабилитацию. У нас тут фельдшер уколы ей какие-то сандалит, да что толку-то. Надо как: под замок её и под капельницу. Её в город надо. Здесь негде. В Нечаево тоже ни черта нет, тараканы по стенам одни. В город её надо. А это уже не моя, знаешь, епархия.
Цены в столовой администрации напомнили рассказы отца о временах его студенчества, когда за несколько монет можно было взять первое, второе и компот. Но я отдал мелочь Коростелевой, а когда вытащил крупную купюру, Кожевников замахал руками, будто испугался её, и велел кассирше записать обед на его счёт.
Он устал. Он работал по инерции времен, когда Филино обслуживало часть РВСН и считалось режимным поселком. Должность не доставляла Кожевникову удовольствия. Когда-то он был агрономом, а теперь тянул в неопределенное будущее Филино.
Он проводил меня до машины. Я вспомнил про объект рядом с посёлком.
— Иван Дмитриевич, а что у вас тут за сооружение по дороге к Ключам? Склады там или что-то вроде?
Кожевников помолчал и спросил:
— Тебе куда, в город?
— Да, домой.
— Тогда не надо через Ключи. Вот сейчас по улице поедешь и налево к переезду. Там указатель на Карасево, увидишь.
— Да я знаю, я так и приехал. Я про объект, который у вас тут километрах в пяти в сторону Ключей…
— Я тебе объясняю: не надо через Ключи. Через Карасево езжай, — рассвирепел вдруг Кожевников. — Указатель будет на Карасево, вот по нему и поедешь.
Мы попрощались. Он торопливо сжал мою руку, думая уже о чём-то другом. Тусклый «Опель» с открытыми окнами ждал хозяина под липами, собирая на треснутую эмаль кузова пятна теней.
